Роберт Дж. Сойер 
Квантовая ночь

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=42605168
«Р. Сойер. Квантовая ночь»: ООО «Издательство «Эксмо»; Москва; 2019
ISBN 978-5-04-100456-9
Аннотация

Психолог-экспериментатор Джим Марчук разработал методику для выявления скрытых психопатов. Но, будучи подвергнут допросу об этих исследованиях в суде, Джим обнаруживает, что потерял воспоминания двадцатилетней давности о периоде своей жизни длиной в шесть месяцев – времени, в течение которого он сам, возможно, совершал отвратительные поступки.
Спустя много лет он встречает Кайлу Гурон – бывшую подругу из своего прошлого. Сегодня она – квантовый физик, сделавший ошеломительное открытие о природе человеческого сознания. Поскольку поток насилия и ненависти, все разрастаясь, катится по миру, психолог и физик объединяют свои усилия в гонке за время.

Роберт Сойер
Квантовая ночь

Robert J. Sawyer
Quantum Night

© 2016 by Robert J. Sawyer
© В. Слободян, перевод на русский язык, 2019
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Квантовая ночь

Посвящается Чейз Мастерсон, прекрасной внутри и снаружи.

Возможно, это обязательное свойство любой теории сознания – чтобы она содержала по крайней мере одну безумную идею.
Дэвид Чалмерс

1

Некоторые мои коллеги с факультета психологии Университета Манитобы считают преподавание неудобством – «неотвратимым злом», как его называл Менно Уоркентин, возмущаясь количеством времени, которое оно отнимает от его исследований, – однако я обожаю преподавать. О, возможно, не так сильно, как люблю бананы, или смотреть по десятку старых эпизодов «Умерь свой пыл» или «Замедленного развития» кряду, или фотографировать в телескоп шаровые звёздные скопления, но если брать только то, за что мне платят деньги, то преподавание – одно из самых любимых моих занятий. 
Да, учить первокурсников – та ещё морока: огромные аудитории, заполненные спёртым воздухом и бесконечными рядами исходящих страхами подростков. Хотя мой собственный первый курс был больше двадцати лет назад, я живо помню, как записывался на вводный курс психологии в надежде разобраться в сбивающей с толку мешанине тревожности и влечений, что бушевала тогда – да и сейчас тоже – внутри меня. Cogito ergo sum? Скорее, sollicito ergo sum – беспокоюсь, следовательно, существую. 
Но тем серым утром у меня было занятие по курсу «Неврология этики» для третьекурсников, на который записалось меньше студентов, чем в феврале дней, и это сделало возможным не только лекцию, но и диалог. 
На прошлом занятии у нас была оживлённая дискуссия о Ватсоне и Скиннере, конкретно – об их идее о том, что люди – не более чем реагирующие на стимулы машины, чей «чёрный ящик» мозга предсказуемо реагирует на входные сигналы. Но сегодня, вместо того чтобы продолжить разрушение бихевиоризма, я счёл необходимым уклониться на тёмную сторону, продемонстрировав с помощью смонтированного на потолке проектора фотографии из Саваннской тюрьмы, появившиеся на ВикиЛикс в эти выходные. 
Некоторые из них были просто отдельными кадрами из видеозаписей камер наблюдения; охранники на них сняты камерой под потолком и не позируют. Хотя изображённое на них было жестоко, не эти фото были самыми страшными. Нет, по-настоящему тошнотворными – до колик в животе, до желания отвести взгляд, до отказа верить своим глазам – были постановочные фото напоказ: фото охранницы, которая поставила ботинок на спину заключённой и с радостной рожей показывает большой палец кретину, держащему айфон; фото двоих мужчин в униформе, подбрасывающих измождённого голого заключённого к потолку, да так сильно, что, как показал позже рентген, его череп треснул в трёх местах. Снимок усатого сержанта, присевшего над лежащим заключённым и испражняющегося ему на грудь, – одной рукой он зажимает заключённому рот, другой показывает знак мира; фото потом прогнали через Инстаграм, чтобы сделать его похожим на старомодный снимок «Поляроида», с белой рамкой и прочим. 
У меня закрутило в животе, когда я демонстрировал всё это слайд за слайдом, одно злодеяние за другим. Господи, да ведь прошло уже шестнадцать лет с Абу-Грейб и полстолетия со «Стэнфордского тюремного эксперимента» Филипа Зимбардо. Мало того что, как предполагается, охранникам рассказывают о ситуативном давлении и учат ему противодействовать, двое из запечатлённых учились на курсах надзирателей. Они знали о Зимбардо; они знали об экспериментах Стэнли Милгрэма с электрошоком и подчинением авторитету; они читали конспекты отчёта Тагубы о зверствах в тюрьме Абу-Грейб. 
И всё же, несмотря на то что их специально учили распознавать эти «ловушки» и избегать их – слово на первый взгляд безобидное, но, если задуматься, подразумевающее падение в бездну, следование за Люцифером в самое пекло ада, – эти мужчины и женщины дегуманизировали того, в ком ощущали врага, и в процессе утрачивали свою собственную человеческую сущность. 
– Итак, – говорю я, заглядывая в лица своих шокированных студентов, – что мы из этого можем извлечь? У кого есть идеи? 
Первым руку поднял Эштон, у которого до сих пор прыщи и который ещё не знает, что бороду вообще-то можно и подстригать. Я указываю на него: 
– Да? 
Он разводит руками, словно истина в данном случае очевидна. 
– Всё просто, – говорит он, кивая на экран за моей спиной, на котором я оставил последний слайд: долговязый охранник по имени Девин Беккер убивает голого заключённого, удерживая его голову под водой в раковине тюремной камеры. – Невозможно изменить человеческую природу. 

Примерно год назад мне позвонили.
– Алло? – произнёс я в чёрную трубку офисного телефона.
– Профессор Джеймс Марчук?
Я закинул ноги на красновато-коричневую крышку своего рабочего стола и откинулся на спинку кресла.
– Он самый.
– Меня зовут Хуан Гарсия. Я из команды защиты Девина Беккера, одного из охранников Саваннской тюрьмы.
Я хотел было сказать: «Ну, он оставил вам не слишком много работы», но вместо этого просто ответил:
– Да?
– Моя фирма хотела бы вызвать вас в качестве свидетеля-эксперта на процессе мистера Беккера. Обвинение требует смертного приговора. Мы, по всей видимости, проиграем процесс – видео с камер наблюдения чертовски показательно, но мы можем по крайней мере не дать казнить Беккера, если убедим присяжных согласиться с тем, что он по-другому не мог.
Я нахмурился.
– И вы так считаете, потому что?..
– Потому что он психопат. Вы писали в своём блоге по поводу Леопольда и Лёба: «Нельзя казнить человека лишь за то, что он тот, кто он есть».
Я кивнул, хотя Гарсия не мог этого видеть. В 1924 году два состоятельных университетских студента, Натан Леопольд и Ричард Лёб, убили мальчика чисто ради развлечения. Леопольд считал себя и Лёба образцовыми примерами ницшеанского сверхчеловека и в силу этого полагали, что не связаны законами, обязательными для обычных людей. Суперменами они не были, а вот психопатами были определённо. Их родители наняли в качестве защитника самого Клэренса Дэрроу. В своей ошеломительной двенадцатичасовой заключительной речи Дэрроу избрал стратегию защиты, о которой, по всей видимости, думал сейчас Гарсия, доказывая, что Беккер не может быть казнён за деяния, продиктованные ему его природой.
Я снял ноги со стола и наклонился вперёд.
– А Беккер в самом деле психопат? – спросил я.
– В этом-то и проблема, профессор Марчук, – ответил Гарсия. – Окружной прокурор велел провести оценку по методу Хейра, который дал Беккеру семнадцать баллов – гораздо меньше, чем требуется для признания человека психопатом. Но мы считаем, что их эксперт ошибся; наш эксперт получил тридцать один балл, что означает явную психопатию. И в общем, воспользовавшись вашей новой методикой, мы могли бы доказать присяжным, что правильна именно наша оценка.
– Вы знаете, что результаты моего теста ещё ни разу не были приняты судом?
– Да, мне об этом известно, профессор Марчук. Мне также известно, что никто пока не пытался приобщить их к делу в качестве доказательства. Но я держу в руках вашу статью из «Природы неврологии». То, что она была опубликована в таком уважаемом и престижном научном журнале, даёт нам прекрасный шанс; Джорджия следует Добертовским стандартам приемлемости доказательств. Однако нам нужны вы – лично вы, основной автор публикации, – для того чтобы применить ваш метод к Беккеру и дать показания о результатах: только тогда у нас будет шанс заставить суд принять это свидетельство.
– Что, если я покажу, что Беккер не является психопатом?
– В таком случае мы всё равно оплатим затраченное вами время.
– И похороните результаты?
– Профессор, мы уверены в исходе.
Дело было вроде бы стоящее – но и то, чем я занимался здесь, тоже.
– У меня довольно плотное расписание, и…
– Я знаю, профессор. Я как раз сейчас просматриваю его на сайте вашего университета. Но процесс, вероятно, не начнётся раньше летних каникул, и к тому же, прямо скажем, это шанс что-то изменить. Я читал ваш «разумно моральный» блог. Вы против смертной казни – вот вам шанс помочь не дать ей свершиться.
Мой компьютер как раз в этот момент показывал план дневного занятия по Психологии морали. На нём я собирался цитировать исследование студентов Принстонской семинарии, которые, опаздывая на проповедь, где собирались разбирать притчу о Добром самаритянине, прошли мимо человека, упавшего в переулке, не обратив на него внимания, потому что сильно торопились.
«Живи так, как учишь жить» – я всегда это говорю.
– Хорошо. Можете на меня рассчитывать.

* * *

Сразу после выхода из разгрузочного тоннеля в аэропорту «Хартсфилд-Джексон» я зашёл в маленький магазинчик купить бутылку «Кока-зеро» – здесь, в Атланте, штаб-квартире «Кока-Колы», «Пепси» нигде не было и следа. Без всякой задней мысли я на автомате протянул женщине за кассой банкноту в пять канадских долларов.
– Что это? – удивилась она, взяв её в руки.
– О! Простите. – Я полез в бумажник – мне всегда приходится внимательно рассматривать американские деньги, чтобы определить их достоинство, потому что все они одного цвета, – и выудил из него бумажку с Эйбом Линкольном.
В магазине, кроме меня, не было других покупателей, а женщину, похоже, заинтересовала синяя полимерная банкнота, которую я ей дал. Внимательно осмотрев бумажку, она посмотрела на меня и сказала:
– Тут нигде не говорится про Бога. У вас там богобоязненная страна, или как?
– Э-э… ну, мы верим в отделение церкви от государства.
Она вернула мне банкноту.
– Такого не бывает, – сказала она, – и нахмурилась, будто что-то вспомнив. – Вы там все социалисты, да?
Вообще-то до самого последнего времени в Канаде было гораздо более консервативное руководство, чем в Штатах. Когда в 2006 году премьером стал Стивен Харпер, в Белом доме сидел Джордж Буш, и либеральными канадцами – в основном населяющими университетские кампусы – Харпер воспринимался как меньшее из двух зол. Но когда в Штатах избрали Барака Обаму, лидер Канады оказался куда более правым политиком. Харперу удавалось удерживать власть почти десятилетие, однако сейчас Канадой управляла коалиция меньшинства, сформированная Либеральной партией и социалистами Новой Демократической.
– Типа того, – ответил я, хотя подозревал, что её понимание термина «социализм» отличается от моего. Я протянул ей американскую пятёрку, забрал свою канадскую банкноту и сдачу и взял свой «поп», или «соду», или как ещё они здесь называют кока-колу.
Это был мой первый приезд в США, с тех пор как Квинтон Кэрроуэй стал президентом, и я был удивлён тем, что из громкоговорителей снова постоянно звучат предупреждения о террористической угрозе: при Обаме они было исчезли, но сейчас вернулись с новой силой. Раньше они неизменно формулировались как «Министерством внутренней безопасности объявлен оранжевый уровень угрозы» – что было лишь наполовину эффективно, потому что приходилось запоминать коды, чтобы знать, что оранжевый – это новый чёрный, то, чего, как предполагалось, белый человек боится больше всего, состояние в шаге от неминуемого нападения. Новая версия предупреждения, транслируемая примерно раз в три минуты, была сформулирована более прямолинейно, и, если я не ошибаюсь, голос был узнаваемым президентским баритоном: «Будьте бдительны! Вылазка террористов может произойти в любой момент».
И если говорить о пропаганде… несмотря на то что в Атланте также располагалась штаб-квартира «Си-эн-эн», когда я пришёл в зону выдачи багажа, на огромных телевизорах, свисающих повсюду с потолка, как бульдозерные ковши, был сплошной «Фокс ньюс». Оруэлл был прав, когда говорил, что контролирующие мышление сообщения будут закачиваться в голову двадцать четыре часа в сутки посредством телеэкранов, и он сразу узнал бы их в телевизорах аэропорта, которые невозможно выключить. Что привело бы его в изумление, так это то, что миллионы людей добровольно включают их и смотрят у себя дома, часто по многу часов кряду.
Я узнал Мегин Келли, хотя обычно видел её лишь в сатирических клипах на «Дэйли шоу».
– Но послушайте, – говорила она, – это ведь установленный факт, что тот парень находился в нашей стране нелегально.
– И должен был заплатить за это жизнью? – сказал мужчина – сразу видно, сегодняшний либеральный жертвенный агнец.
– Я этого не говорила, – ответила Келли. – Очевидно, что те трое действовали ненадлежащим образом.
– Да что вы говорите? – удивился мужчина. – Ведь они сделали в точности  то, что намеревался сделать губернатор Макчарльз, разве нет?
– О, перестаньте! – вмешалась другая женщина. – Губернатор Техаса имел в виду лишь…
– Весь смысл Закона Макчарльза, – прервал её мужчина, – состоит в провоцировании таких нападений. Переопределение убийства как «причинение смерти легально  проживающему лицу»! Что это, если не сигнал каждому гопнику, что полиция будет смотреть в другую сторону, если иммигранта без документов почему-то  найдут мёртвым?
– Смысл закона в том, – ответила женщина, – что нелегальные иммигранты не могут обманывать закон и в то же время ожидать защиты с его стороны.
– Да боже ж ты мой! – воскликнул мужчина, лицо которого уже начало краснеть. – Макчарльз готовит почву для погромов!
Я схватил свой чемодан и пошёл искать такси, радуясь, что оставляю спорящих в телевизоре позади.

* * *

Я узрел чудовище.
Во всяком случае, одно из них. Согласно обвинительному акту – их было шестеро, девять – если верить «Хаффингтон пост», которая утверждала, что ещё трое служащих исправительной колонии, которых должны были обвинить, избежали преследования. Но этот, по общему мнению, был их главарём: Девин Беккер был тем, кто подбил остальных охранников, и единственным, кто на самом деле кого-то убил.
– Тридцать минут, – сказал здоровяк-сержант, глядя, как Беккер устраивает своё долговязое тело на металлическом стуле. Ирония момента не прошла мимо меня: теперь Беккер сам находился под опекой тюремного охранника. Quis custodiet ipsos custodes?  Действительно: кто надзирает за надзирателями?
У Беккера были высокие скулы, и вес, потерянный им с тех пор, как было записано печально известное видео, сделал их ещё более заметными. То, что обтягивающая их кожа была бледного белого цвета, лишь добавляло его образу жути; наденьте на него чёрный капюшон, и он сможет играть в шахматы с человеческой душой.
– Вы кто? – спросил он, слегка растягивая гласные на южный манер.
– Джим Марчук. Я психолог из Университета Манитобы, в Виннипеге.
Беккер скривил верхнюю губу.
– Не желаю участвовать ни в каких экспериментах.
Я хотел было ответить: «Уже участвуете». Хотел ответить: «Эксперимент проводился несколько раз, и это – очередное ненужное повторение». Я даже хотел ответить: «Был бы это эксперимент, мы могли бы его прервать, как Зимбардо в Стэнфорде». Но в реальности я ответил так:
– Я здесь не для того, чтобы проводить эксперименты. Я собираюсь выступить на процессе свидетелем-экспертом.
– На стороне обвинения или защиты?
– Защиты.
Беккер немного расслабился, но подозрительность из его голоса не исчезла.
– Я не могу себе позволить крутых экспертов.
– Как мне сказали, за всё платит ваш отец.
– Мой отец. – Он буквально выплюнул эти слова.
– Что?
– Если бы я был ему интересен, то на вашем месте сидел бы он.
– Он не приходит повидаться с вами?
Беккер качнул головой.
– А кто-нибудь ещё из вашей семьи?
– Сестра была. Один раз.
– О, – сказал я.
– Считают себя опозоренными.
Слова на мгновение повисли в воздухе. Статья на первой полосе «Нью-Йорк таймс» об охранниках Саваннской тюрьмы была озаглавлена «Позор Америки».
– Ну, – сказал я, – возможно, мы сумеем их разубедить.
– С помощью психологической хрени? – Он фыркнул своими тонкими губами.
– С помощью правды.
– Правда в том, что мой адвокат считает меня психопатом. Сраным Норманом Бейтсом. – Он покачал головой: – Что это за защита такая, а? Вы, наверное, умом тронулись?
Я не испытывал к нему никакого сочувствия: то, что он сотворил, было ужасно. Но я преподаватель – задайте мне вопрос, и я обязан на него ответить: такова моя  природа.
– Вы совершили хладнокровное убийство, и обычно суд считает это убийством первой степени, верно? Однако представьте, что на МРТ у вас в мозгу обнаружат опухоль, которая влияет на ваше поведение. Присяжные могут склониться к мнению, что вы ничего не могли с собой поделать. У вас нет  опухоли, однако мои исследования показывают, что психопатия – такое же ясно определяемое физическое состояние, и оно должно приниматься в расчёт при определении вины.
– Ха, – сказал он. – И вы тоже думаете, что я псих?
– Честно говоря, не знаю, – ответил я, кладя свой чемоданчик на деревянную столешницу и щёлкая замком. – Но могу узнать.

* * *

– Профессор Марчук, вы присутствовали, когда мой оппонент, окружной прокурор, представляла своего эксперта-свидетеля, психиатра Саманту Голдсмит?
Я старался, чтобы голос звучал спокойно, но, чёрт возьми, я нервничал неимоверно. Мне, разумеется, был привычен сократический метод в академической обстановке, но здесь, в этом душном зале суда, на кону стояла человеческая жизнь. Я подался вперёд.
– Да, присутствовал.
Подбородок Хуана Гарсии выдавался вперёд, как скотоотбойник на паровозе.
– Вы сидели здесь, в третьем ряду, не так ли?
– Именно так.
– Вы помните, как доктор Голдсмит излагала клиническую оценку ответчика, Девина Беккера?
– Да.
– И каков был её диагноз?
– Она утверждала, что мистер Беккер не является психопатом.
– Объяснила ли доктор Голдсмит методику, с помощью которой она пришла к такому выводу?
Я кивнул:
– Да, объяснила.
– Вы знакомы с использованной ею методикой?
– Весьма близко. Я также прошёл сертификацию по применению этой методики.
У Хуана была манера так двигать головой, что он напоминал мне ястреба – когда голова мгновенно поворачивается из одного положения в другое; сейчас он смотрел на присяжных.
– Тогда, вероятно, вы могли бы освежить её суть в памяти этих достойных людей. Какую методику использовала доктор Голдсмит?
– Психопатический опросник Хейра, исправленная версия, – ответил я.
– Обычно называемый «опросником Хейра» или ПВП-Р – верно?
– Да.
Быстрый поворот головы в мою сторону.
– И, прежде чем мы пойдём дальше, просто чтобы напомнить нам, что такое «психопат»?
– Это лицо, лишённое эмпатии и совести, лицо, не сочувствующее другим людям, – некто, кого заботят лишь его собственные интересы.
– А опросник Хейра? Напомните, пожалуйста, присяжным.
– Роберт Хейр выделил двадцать признаков, определяющих психопата, – от гладкоречивости и внешнего шарма до распущенности и отсутствия угрызений совести.
– И опять же напомните нам: чтобы быть психопатом, вы должны демонстрировать все двадцать признаков?
Я покачал головой:
– Нет. Существует числовая шкала оценки.
– Испытуемый заполняет некую форму?
– Нет-нет. Эксперт, прошедший специальную подготовку по применению методики профессора Хейра, проводит интервью с испытуемым, а также изучает его полицейское досье, психиатрическую медицинскую карту, историю его занятости, образование и так далее. Затем эксперт оценивает испытуемого по двадцати критериям: ноль означает, что данный признак (патологическая лживость, к примеру) отсутствует; единица – если присутствует в некоторой степени (возможно, он постоянно лжёт в личных взаимоотношениях, но никогда – в деловой обстановке, или наоборот); и двойка – если данный признак систематически проявляется во всех сферах жизни испытуемого.
– И какова средняя сумма оценок по двадцати критериям?
– Для нормальных людей? Весьма невелика: четыре из максимально возможных сорока́.
– И сколько же нужно набрать, чтобы оказаться психопатом?
– Тридцать или больше.
– Вы помните, во сколько баллов оценила доктор Голдсмит мистера Беккера, ответчика?
– Помню. Её оценка равнялась семнадцати.
– Профессор Марчук, присутствовали ли вы в этом зале, когда мы – сторона защиты – представляли нашего эксперта-свидетеля, ещё одного психолога, который давал показания непосредственно перед вами?
Я снова кивнул:
– Да.
– Этот психолог, доктор Габор Баги, показал, что он также провёл тестирование Девина Беккера на психопатию. Вы это помните?
– Да.
– Получил ли доктор Баги такую же оценку, что и доктор Голдсмит?
– Нет. Его оценка для мистера Беккера равнялась тридцати одному.
Хуан довольно правдоподобно разыграл удивление.
– Тридцать один из сорока? Тогда как доктор Голдсмит насчитала лишь семнадцать?
– Верно.
Его голова рывком повернулась к присяжным.
– Как бы вы объяснили это расхождение?
– Хотя и предполагается, что опросник профессора Хейра объективен, насколько это возможно, результаты применения его теста в клинических условиях разнятся в зависимости от эксперта, проводящего тест. Однако разница в четырнадцать баллов? – Я пожал плечами под своим синим костюмом. – Этого я не могу объяснить.
Его взгляд снова метнулся ко мне.
– Тем не менее наш результат – тридцать один балл – помещает мистера Беккера в установленную законом границу психопатии, тогда как результат, полученный доктором Голдсмит, оставляет мистера Беккера за пределами этой границы, верно?
– Да.
– И, принимая во внимание, что обвинение требует смертной казни, вопрос о том, является ли мистер Беккер клиническим психопатом – определялось его поведение его волей или нет, – критически важен для назначения ему способа наказания, что ставит перед достойными членами жюри незавидную, но, к сожалению, весьма распространённую задачу: сделать выбор между противоречащими друг другу заявлениями экспертов. Не так ли?
– Нет, – ответил я.
– Прошу прощения, профессор Марчук?
Моё сердце заколотилось, но голос мне удалось сохранить абсолютно ровным.
– Нет. Доктор Голдсмит совершенно не права, а доктор Баги прав. Девин Беккер – психопат, и я могу это доказать – доказать это, не оставив ни малейших сомнений.

2

– Простой бинарный способ диагностики психопатии? – переспросила Хизер, глядя на меня через ресторанный столик. – Но ведь это невозможно.
– О, очень даже возможно. И я его открыл.
Сестра для меня – один из самых любимых людей на свете, и я для неё – тоже; думаю, мы были бы лучшими друзьями, даже если бы не были родственниками. Ей сорок два, она почти ровно на три года старше меня и работает корпоративным юристом в Калгари. Работа довольно часто приводит её в Виннипег, и тогда мы зависаем вместе.
– Да ладно, – сказала она. – Психопатия – это спектральное расстройство.
Я покачал головой:
– В наше время все хотят, чтобы всё было спектральным расстройством. Аутизм – классический пример: «расстройство аутистического спектра». Нам хочется, чтобы вещи были аналоговыми, чтобы имели бесконечное число градаций. Но люди – не аналоговые устройства. Жизнь вообще не аналоговая: она цифровая. Да, не двоичная – четверичная. В буквальном  смысле четверичная: четыре основания – аденин, цитозин, гуанин и тимин – составляют генетический код. В нём нет ничего аналогового. Так же как ничего аналогового нет в большинстве состояний человека: он либо жив, либо нет; у него либо есть гены болезни Альцгеймера, либо нет; он либо психопат, либо нет.
– Ладно, хорошо. И как же ты это узнаёшь? Каков бинарный тест на психопатию?
– Ты смотрела «Молчание ягнят»?
Она кивнула; медового цвета волосы при этом коснулись плеч.
– Конечно. И книгу читала.
Мне было любопытно, не появление ли Густава в её жизни стало тому причиной.
– Давно? – спросил я небрежно.
– Кино? Ещё когда на юридическом училась. А книгу лет десять назад.
Я удержал себя от того, чтобы покачать головой. Густав появился на сцене лишь полгода назад, но я был уверен, что он психопат. Не буйного типа, который описал Томас Харрис в своём романе. Психопатия в самом деле имеет бинарную природу, но проявляется по-разному; в случае с Густавом она означала нарциссизм, манипулятивное и эгоистичное поведение. Самозваный актёр (на IMDb не было статьи о нём), он, по-видимому, жил за счёт сменяющих одна другую деловых женщин; моя мягкосердечная сестра, такая бдительная в юридических вопросах, похоже, даже не подозревала об этом. Или нет: я уже пару раз пытался поднять эту тему, но она всякий раз обрывала меня, заявляя, что она счастлива, разве нет, и я решал в дальнейшие дискуссии не вступать.
– Так вот, – сказал я, – помнишь, в фильме «Молчание ягнят» первое интервью между Клариссой Старлинг и Ганнибалом Лектером? Энтони Хопкинс абсолютно верно уловил один из аспектов психопатии – по крайней мере настолько, насколько это вообще возможно для того, кто сам  не психопат. Он смотрит прямо на Клариссу и говорит (я, как мог, изобразил изысканное пришепётывание Хопкинса): «Первый принцип, Кларисса. Всегда спрашивайте себя: «Что это за вещь? Какова её природа?» А потом самая запоминающаяся фраза: «Что он делает, этот… человек, которого… вы… ищете?» Помнишь это?
Хизер вздрогнула.
– О да.
– А Джоди Фостер отвечает: «Он убивает женщин»; предполагается, что это самая страшная часть, но это не так. Страшнее всего взгляд Лектера, то, как он смотрит на Клариссу, – неподвижно, не мигая. Я видел такой взгляд во плоти, у настоящих психопатов в тюрьме. Это их самая выбивающая из колеи черта.
– Да уж наверное, – сказала Хизер. Она заказала сырные палочки из моцареллы к аперитиву; я был как-то в ресторане с ней и Густавом и знаю, что он запрещает ей всё жирное. Она взяла одну палочку и окунула её в соус маринара.
– Но чтоб ты знала, – продолжил я, – как ни хорош Хопкинс, он может лишь имитировать взгляд психопата. Он не способен правильно его воспроизвести.
– Как это?
– Настоящий психопат смотрит на тебя не просто не мигая – хотя это и добавляет к его взгляду что-то змеиное, – но также не производя микросаккад.
Хизер уже слышала от меня этот термин. «Микросаккады» – это непроизвольные скачки глазного яблока, когда оно поворачивается на два градуса или меньше; они происходят самопроизвольно всякий раз, когда взгляд задерживается на чём-то дольше нескольких секунд. Для чего они нужны – вопрос пока спорный; наиболее распространённая теория – они заставляют зрительные нейроны заново послать сигнал, так что видимое изображение не меркнет.
Брови Хизер взлетели над тонкой оправой очков.
– Правда?
Я кивнул:
– Ага. Скоро будет статья в «Природе неврологии».
– Круто! – Но потом она нахмурилась. – Но это, собственно, к чему? Какое отношение имеют микросаккады к психопатии?
– Я пока не уверен, – признал я, – однако мне удалось показать их отсутствие у сорока восьми из пятидесяти испытуемых, получивших на ПВП-Р больше тридцати двух баллов.
– А оставшиеся двое?
– Не психопаты; я в этом убеждён. И это главная проблема с ПВП-Р: он не точен. Боб Хейр страшно рассердился семь лет назад, когда вышла популярная книжка «Тест на психопата». В ней подразумевалось, что любой может установить, является ли его сосед, или начальник, или просто случайный знакомый психопатом. Как говорил Хейр, требуется неделя интенсивной подготовки, чтобы научиться правильно оценивать его двадцать переменных, причём, чтобы его провести, нужно иметь формальное психологическое или психиатрическое образование. Однако его тест может  давать ложные срабатывания, если проводящий его клиницист что-либо неправильно категоризирует или присвоит переменной значение два, когда обоснована лишь единица, или если психопат умеет противодействовать выявлению.
– Ага, – сказала Хизер. – Но, э-э… откуда ты знаешь, что Энтони Хопкинс не психопат? – спросила она полушутя. – То есть, если задуматься, какие роли он играл? Не только Ганнибала Лектера, но и Альфреда Хичкока – человека, который был одержим производством фильмов о психах и сам был довольно бесчувственным. Может, это был тот же типаж.
– Вообще-то я думал об этом. В конце концов, Хопкинс также играл Никсона и капитана Блая, а они-то наверняка были психопатами.
– Именно.
– И поэтому я купил 4K-версию «Молчания ягнят». Этот фильм снимали на 35-миллиметровую плёнку, и 4K-сканирования достаточно, чтобы воспроизвести все детали, присутствовавшие в оригинальном фильме; у кадров крупного плана, где он сверлит взглядом Клариссу, резкость достаточная. Его глаза в самом деле выполняют микросаккады.
Хизер улыбнулась.
– Вот тебе и система Станиславского.
Её сырные палочки выглядели аппетитно, но мне их было нельзя.
– Да. Однако у Гитлера тоже был сверлящий взгляд. Он выбирал человека и смотрел на него гораздо дольше, чем обычно. Не существует его съёмок хорошего качества, то есть достаточно чётких, чтобы определить, были у него микросаккады или нет, но я уверен, что нет.
– Но я всё ещё не понимаю, при чём здесь это, – сказала Хизер. – Какое отношение имеет отсутствие микросаккад к психопатии? То есть да, я понимаю, как это влияет на взгляд…
– Тут не только взгляд, – сказал я. – Видишь ли, множество передовых исследований в области психопатии были сделаны у нас, в Канаде… а это, я уверен, о чём-то да говорит. Канадец не только Боб Хейр – он сейчас эмерит в Университете Британской Колумбии, – но и Анджела Бук. В 2009 году она опубликовала работу под названием «Психопатические черты и восприятие уязвимости жертвы». Это исследование и последовавшие за ним показали, что психопаты обладают почти сверхъестественной способностью выбирать в жертвы уже пострадавших людей.
В одном из моих собственных экспериментов я снимал на видеокамеру с высоким разрешением женщин-добровольцев; некоторые из них подвергались в прошлом насилию, другие – нет. Все женщины во время съёмки общались в одном помещении с несколькими аспирантами. Потом я показал отснятое видео группе мужчин и попросил их указать женщин, подвергавшихся насилию. В случае нормальных мужчин процент успеха был такой же, как при случайном выборе: они не знали и просто пытались угадать. Однако психопаты верно определяли бывших жертв в восьмидесяти случаях из ста.
Когда я спрашивал психопатов, как  они это делают, ответы были от почти бесполезного «ну это же очевидно» до весьма знаменательного «это написано у них на лице». И по всей видимости, так оно и есть. Человеческое лицо постоянно движется, непрерывно принимая мимолётные «микровыражения», длящиеся от одной двадцать пятой до одной пятнадцатой секунды. Когда психопат «включает» психопатический взгляд, лишённый микросаккад, он ясно видит эти микровыражения. Возможно, у женщин, прежде подвергавшихся насилию, суперкраткое выражение страха появляется на лице всякий раз, как мужчина на них посмотрит, и психопат не только замечает это – его тянет к женщинам, демонстрирующим эту особенность.
– Вот дерьмище, – сказала Хизер.
– Ага.
Официант принёс кобб-салат для Хизер.
– Приятного аппетита, – сказал я.
Она отправила в рот первую порцию.
– А что можно сказать о социопатах в отличие от психопатов?
– Что в лоб, что по лбу. Хотя некоторые клиницисты – если подумать, в основном американские – до сих пор пытаются проводить между ними различие, «Дэ-Эс-Эм-5» числит их в одной категории. Видишь ли, бо́льшая часть диалога в киноверсии «Молчания ягнят» взята напрямую из книги, но в книге Лектер описывался как «чистый социопат», тогда как в фильме – «чистый психопат». Различие, если таковое существует, сводится либо к этиологии (те, кто, как я, предпочитает термин «психопатия», считают, что причина по большей части в различиях в мозгу; те, кто предпочитает «социопатию», считают, что личность скорее всего формируется обществом), либо к тому, как врождённое состояние проявляет себя. Некоторые говорят, что классический гладкоречивый и очаровательный, но совершенно бессердечный человек – психопат; если же он обычный жлоб, который при этом лишён совести и эмпатии, – то это социопат. Мой метод способен выявить обоих. Правда…
Она выжидательно посмотрела на меня.
– Да?
– Ты знаешь, в чём разница между психопатом и гомеопатом?
Она покачала головой.
– Некоторые психопаты не приносят вреда.
– Ха-ха! – Она подцепила вилкой ещё салата и проглотила. – Так как же работает твой метод? Как ты проводишь тестирование?
– Микросаккады – это фиксационные движения глаз; иными словами, они происходят только тогда, когда твой взгляд зафиксирован на чём-нибудь. И чтобы получить по-настоящему чёткий, по-настоящему хороший трек, я обычно не пользуюсь видеозаписью. Вместо этого я использую модифицированные офтальмологические очки для проверки зрения. Испытуемый надевает их, и я просто прошу его в течение десяти секунд смотреть на нанесённую на очки точку. Сенсоры проверяют, остаётся его взгляд совершенно неподвижным или чуть-чуть подёргивается. Если первое – перед нами гарантированно психопат. Если второе – когда испытуемый действительно демонстрирует микросаккады, – то он не  психопат. Микросаккады нельзя сымитировать; минимальный угол, на который возможно сместить взгляд сознательно, гораздо больше. Если только у испытуемого нет расстройства движения глаз – а это врождённый или приобретённый нистагм, и его наличие будет очевидно ещё до начала теста, – мой метод не даёт ложных срабатываний. Если я говорю, что ты психопат, так это и есть.
– Вау, – сказала Хизер. – Я могу их позаимствовать?
Возможно, я её недооценил: возможно, она всё-таки подозревает Густава.
– Нет, – ответил я, – но пригласи меня на Рождество, и я привезу их с собой.
– Замётано, – сказала она, втыкая вилку в крошечный помидор.

3

– Итак, профессор Марчук, подытожим: вы свидетельствуете, что ответчик, Девин Беккер, в самом деле является психопатом?
Хуан Санчес много раз репетировал со мной мои показания. Он хотел быть уверенным, что за ними сможет следить не только судья, которому уже приходилось слышать показания экспертов-психологов на других процессах, но также что сидящие на местах для присяжных семеро мужчин и пять женщин, которые никогда не посещали курсов психологии, увидят логику моих рассуждений, даже не желая этого.
Хуан велел мне поддерживать с присяжными зрительный контакт. К сожалению, присяжные под номерами четыре (грузная чернокожая женщина) и девять (белый мужчина, безуспешно скрывающий лысину под зачёсом) смотрели в пол. Однако я на короткое время заглядывал в глаза остальным, хотя трое из них отводили взгляд, как только ощущали, что я на них смотрю.
Я повернулся к Санчесу и решительно кивнул:
– Да, именно так. Без малейших сомнений.
– Спасибо вам, профессор Марчук. – Хуан вопросительно взглянул на судью Кавасаки. Он говорил мне, что прямой опрос свидетеля-эксперта лучше всего проводить перед перерывом, чтобы представленные аргументы успели проникнуть в головы присяжных прежде, чем сторона обвинения попытается их разрушить; моё выступление он организовал так, чтобы оно завершилось перед самым полуднем. Однако Кавасаки либо забыл о времени, либо раскрыл замысел Санчеса, потому что он повернулся к окружному прокурору и произнёс слова, которых сам Хуан говорить не стал:
– Мисс Диккерсон, свидетель ваш.
Хуан бросил на меня разочарованный взгляд, потом повернулся и сел на своё место рядом с Девином Беккером, который, как всегда, сидел с кислой миной на худом лице.
Я обеспокоенно поёрзал на стуле. Эту часть мы тоже репетировали, пытаясь предугадать, какими вопросами разразится Белинда Диккерсон в попытке дискредитировать мой микросаккадный метод. Однако, как говорится в знаменитом изречении Мольтке-старшего, «ни один план не переживает встречи с противником».
Диккерсон было сорок восемь лет; это была высокая грациозная женщина с удлинённым бледным лицом и чёрными волосами – если бы древко стоящего у стены флага Джорджии сломалось, она запросто могла бы его заменить.
– Мистер Марчук, – сказала она голосом куда более зычным, чем можно было ожидать от женщины её комплекции, – мы все немало услышали о вашей профессиональной квалификации во время вашего опроса моим оппонентом.
Это не было похоже на вопрос, так что я ничего не сказал. Вероятно, она ожидала, что я пробормочу что-то из скромности (и в обычной ситуации я бы, пожалуй, так и сделал), но здесь, в зале суда, в этом горячем сухом воздухе – не говоря уж о надоедливой мухе, с жужжанием летающей вокруг лампы у меня над головой, – я просто кивнул, и она продолжила:
– Степени, диссертации, клинические сертификаты, академические назначения.
И снова не вопрос. Вообще-то я беспокоился насчёт перекрёстного опроса и сейчас немного расслабился. По моим регалиям она может топтаться со всем своим адвокатским удовольствием – я там ничего не преувеличил.
– Но сейчас, сэр, – продолжала Диккерсон, – я бы хотела коснуться той части вашего прошлого, которой мистер Санчес внимания не уделил.
Я посмотрел на Хуана, чья голова по-птичьи повернулась к присяжным, а затем так же моментально снова вернулась ко мне.
– Хорошо, – сказал я.
– Откуда происходит ваша семья?
– Я родился в Калгари, Альберта.
– Да, да. Но ваша семья, ваши предки – откуда они?
Мне, как и любому человеку, уже задавали такой вопрос, и я обычно отвечал шуткой того сорта, который поймёт только человек из университетской среды. «Мои предки, – обычно отвечал я, – происходят из ущелья Олдувай». Я взглянул на присяжных, потом на кислое выражение на морщинистом лице судьи Кавасаки. Никакого смысла отпускать неочевидную шутку.
– Вы про мою этническую принадлежность? Я украинец.
– То есть ваша мать украинка, верно?
– Да. Ну, украино-канадка.
Она сделала рукой пренебрежительный жест, словно я пытался замутить воду бессмысленным крючкотворством.
– А ваш дед со стороны матери – он тоже украинец?
– Да.
– Когда ваш дед эмигрировал в Канаду?
– В 1950-х. Точной даты я не знаю.
– Но до этого он жил на Украине, верно?
– Вообще-то я думаю, что последним местом в Европе, где он жил, была Польша.
Диккерсон оглянулась, чтобы посмотреть на судью. Она вскинула брови, будто бы удивляясь моему ответу.
– Где именно в Польше он жил?
Мне потребовалась секунда или две, чтобы вспомнить название, и я вряд ли верно его произнёс.
– Гденска.
– Которая находится где?
Я нахмурился.
– Как я и сказал, в Польше.
– Да, да. Но где именно  в Польше? Поблизости от чего?
– Это к северу от Варшавы, я так думаю.
– Полагаю, так и есть, но нет ли поблизости какого-нибудь… какого-нибудь места,  скажем так, исторической важности?
Хуан Санчес встаёт; его челюсть выпирает даже больше, чем обычно.
– Возражение, ваша честь. Этот урок географии не имеет ни малейшего отношения к делу.
– Отклоняется, – ответил Кавасаки. – Но вы испытываете моё терпение, мисс Диккерсон.
Она, вероятно, восприняла это как разрешение задать наводящий вопрос.
– Мистер Марчук, сэр, давайте я спрошу напрямую: не расположена ли эта самая деревня, Гденска, всего в десяти милях от Собибора?
То, что она последовательно отказывалась обращаться ко мне «профессор» или «доктор», было, разумеется, попыткой уменьшить мой авторитет в глазах присяжных.
– Я не знаю, – ответил я. – Не имею понятия.
– Хорошо, ладно. Но она поблизости  от Собибора, не так ли? Всего несколько минут на машине, верно?
– Я правда не знаю.
– Или на поезде? – Она делает едва заметную паузу, чтобы подчеркнуть предыдущую реплику, а затем: – Чем занимался ваш дед во время Второй мировой войны?
– Я не знаю.
– В самом деле не знаете?
Я почувствовал, как мои брови непроизвольно ползут вверх.
– Нет.
– Это меня удивляет, сэр. Это очень  меня удивляет.
– Почему?
– Вообще-то вам нельзя задавать вопросов, сэр; здесь всё по-другому устроено. Значит, вы, находясь под присягой, утверждаете, что не знаете, чем отец вашей матери занимался во время Второй мировой войны?
– Именно так, – ответил я, безмерно озадаченный. – Я не знаю.
Диккерсон обернулась к присяжным и всплеснула руками, словно говоря «я давала ему шанс». Затем она подошла к своему столу, и молодая помощница передала ей лист бумаги.
– Ваша честь, я хотела бы приобщить к делу эту заверенную нотариусом копию статьи из «Виннипег Фри пресс» за двадцать третье марта 2001 года.
Кавасаки жестом подозвал Диккерсон к своему столу, и она передала ему бумагу. Он быстро просмотрел её, затем передал секретарю.
– Приобщается к делу как улика стороны обвинения номер сто сорок шесть.
– Спасибо, ваша честь, – сказала она, забирая лист. – Итак, мистер Марчук, не будете ли вы так любезны зачитать нам первое отмеченное предложение?
Она передала мне страницу, на которой голубым маркером были отмечены два отдельных абзаца. Без очков для чтения я не мог разобрать, что в них написано, поэтому полез в карман пиджака – и увидел, как рука охранника на дальнем краю зала потянулась к пистолету. Я медленно вытащил свои глазные костыли, водрузил их на нос и начал громко читать:
– «Новые неожиданные разоблачения ожидали нас на этой неделе в связи с публикацией документов из бывшего Советского Союза. Новая порция документов имеет отношение к Канаде. Эрнст Кулик…» – Я запнулся; в горле внезапно пересохло, когда я пробежал глазами последующий текст.
– Пожалуйста, продолжайте, сэр, – сказала Диккерсон.
Я сглотнул, затем продолжил читать:
– «Эрнст Кулик, отец Патриции Марчук, известного в Калгари адвоката, как оказалось, служил охранником в нацистском лагере смерти Собибор и замешан в смерти тысяч, если не десятков тысяч, польских евреев».
Я поднял взгляд. Бумага подрагивала у меня в руках.
– Спасибо, сэр. Скажите, кто такая Патриция Марчук?
– Моя мать.
– И для полной ясности она – ваша биологическая мать, а Эрнст Кулик – её биологический отец, верно? Ни вы, ни ваша мать не были приёмными детьми?
– Нет.
– Ваш дед со стороны матери жив?
– Нет. Он умер в 1970-х.
– А вы родились в 1982-м, верно? Вы никогда его не видели, так ведь?
– Никогда.
– А ваша мать, она жива?
– Нет. Умерла пятнадцать лет назад.
– В 2005-м?
– Да.
– Вы перестали с ней общаться?
– Нет.
– И тем не менее вы заявляете суду, что не знали, чем её отец – ваш дед – занимался во время Второй мировой войны?
Моё сердце тревожно стучало.
– Я… честное слово, ни малейшего понятия.
– Где вы жили в марте 2001 года, когда была опубликована эта статья?
– В Виннипеге. Я тогда был на втором курсе университета.
– А «Виннипег Фри пресс» – поправьте меня, если я не права, – была в то время самой крупнотиражной ежедневной городской газетой, каковой остаётся и сейчас, верно?
– Полагаю, да.
– Так что наверняка кто-то должен был вам рассказать об этой статье.
– Такого не было.
– Серьёзно? Ваша мать ни разу не упомянула об этом разоблачении?
У меня начиналась изжога.
– Не припоминаю такого.
– Не припоминаете такого, – повторила она. – В статье есть ещё один выделенный абзац. Зачитайте его, пожалуйста.
Я вернулся к статье.
– «Эрнст Кулик был местным жителем и проживал поблизости от Собибора. Историк Говард Грин из Центра Симона Визенталя в Лос-Анджелесе утверждает, что Кулик подходит под описание Эрнста-палача, охранника, печально известного своей жестокостью».
– И ваша работа, профессор, как мы слышали в этом зале суда, посвящена оправданию обвиняемых в отвратительных преступлениях, верно?
– Вовсе нет. Я…
– Пожалуйста, сэр. Уверена, что защита не прибегла бы к вашим услугам, если бы не считала ваши показания полезными для убеждения добропорядочных мужчин и женщин этого жюри в том, что некоторые люди просто родились психопатами, что Бог создал их такими, что они не могут ничего с этим поделать и поэтому не могут быть привлечены к высшей мере наказания по закону, верно?
– Возражение! – вмешался Хуан. – Риторика!
– Принимается. Осторожнее, мисс Диккерсон.
– Мистер Марчук, сэр, как бы вы охарактеризовали отношения между историей вашей семьи и областью ваших научных интересов? Правда ли, что первое вдохновило вас на второе?
– Я вам сказал, что не знал о своём деде.
– Право же, сэр. Я могу понять желание отстраниться от позора вашей семьи – позора Канады,  – однако разве не правда, что вы фактически составили своё мнение о деле ещё до того, как впервые увиделись с Девином Беккером? Поскольку признание Девина Беккера вменяемым, требование, чтобы он ответил за свои деяния, свою извращённость, свою жестокость, означало бы, что вы требуете того же от своего деда, не так ли?
– Даже если бы я знал о своём деде, – сказал я, чувствуя, как начинает кружиться голова, – эти случаи чрезвычайно различны и разделены десятками лет и тысячами миль.
– Мелочи, – ответила Диккерсон. – Правда ли, что в прессе вас называли «апологетом жестокости»?
– В реферируемых журналах – никогда.
– Верно, – согласилась Диккерсон. – Я имела в виду канадскую «Нешнл пост». Однако факт остаётся фактом: правда ли, что каждый аспект ваших сегодняшних показаний окрашен вашим желанием видеть в своём деде невинную жертву обстоятельств?
– Мои исследования широко цитируются, – сказал я, чувствуя себя так, будто деревянный пол свидетельской скамьи раскалывается подо мной, – и, в свою очередь, опираются на классические работы Клекли и Милгрэма.
– Однако, в отличие от них, вы пришли в эту область, имея собственные планы, не так ли?
Казалось совершенно бесполезным напоминать, что Стэнли Милгрэм происходит из семьи евреев, погибших в Холокосте, – что его работа посвящена попыткам найти смысл в бессмысленном, постичь необъяснимое, понять, каким образом нормальные люди в здравом уме могут делать такие вещи с другими мыслящими, чувствующими существами.
– Я не стал бы так утверждать, – ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
– Нет, – отозвалась Белинда Диккерсон, снова глядя на мужчин и женщин на местах присяжных, которые – все как один – сосредоточенно внимали происходящему. – Уверена, что нет.

* * *

Судья Кавасаки наконец объявил перерыв, и я вышел из зала суда с вновь заколотившимся сердцем – чувство, которое, принимая во внимание моё прошлое, я терпеть не мог. Хуан Санчес собирался обедать с Девином Беккером, но я сомневался, что они обрадовались бы, если бы я к ним присоединился. Я вышел под дневную жару на горячий воздух, дрожащий над асфальтом парковки, трясущейся рукой вставил блютус-ресивер в ухо и позвонил сестре в Калгари. Раздался гудок, потом женский голос произнёс:
– «Моррел, Томпсон, Чандлер и Марчук».
– Хизер Марчук, пожалуйста. – Брак моей сестры распался много лет назад, задолго до моего, но на профессиональном поприще она всегда пользовалась девичьей фамилией.
– Могу я спросить, кто ей звонит?
– Её брат, Джим.
– О, мистер Марчук, здравствуйте. Вы в городе?
Обычно я довольно хорошо запоминаю имена, и, думаю, если бы не был так взбудоражен, то вспомнил бы, как зовут секретаршу. Я даже вспомнил, как она выглядит – миниатюрная блондинка в круглых очках.
– Нет. Хизер на месте?
– Я сейчас вас переключу.
Я видел, как дородный детина пялится на меня – вероятно, репортёр в надежде на интервью. Я повернулся и быстрым шагом пошёл прочь.
Мы с сестрой общаемся пару раз в месяц – чаще ей Густав не позволяет, – но всегда по вечерам; она была явно удивлена тем, что я позвонил среди рабочего дня.
– Джим, у тебя всё в порядке? Ты где?
На первый вопрос я утвердительно ответить не мог, поэтому перешёл сразу ко второму:
– В Атланте.
Хизер слишком хорошо меня знала.
– Что-то не  в порядке. Что?
– Ты знала, чем занимался дедушка Кулик во время войны?
Секундная пауза. Где-то далеко – там или здесь, я не мог определить – выла сирена.
– Что за чёрт, Джим?
– Прости? – Вопрос, не извинение.
– Что за чёрт? – повторила она.
– Ты о чём?
– Джим, если это какая-то дурацкая шутка…
– Я не шучу.
– Ты прекрасно знаешь, чем он занимался во время войны в том лагере.
– Ну, теперь-то  я знаю, – сказал я. – Узнал сегодня. Я давал показания как свидетель-эксперт на том процессе, про который тебе рассказывал. И прокурор вывалил на меня эту новость.
– Это не новость, бога ради, – сказала Хизер. – Об этом стало известно много лет назад.
– Почему ты мне не рассказала?
– Ты рехнулся? Мы все об этом знали.
В голове у меня плыло.
– Я этого не помню.
– Серьёзно?
– Серьёзно.
– Джим, послушай, у меня встреча с клиентом через… чёрт, я должна бежать прямо сейчас. Я не знаю, что тебе сказать, но обратись к кому-нибудь, хорошо?

4

После утреннего потрошения я был бы рад отправиться домой, но, когда судья объявлял перерыв, мисс Диккерсон дала понять, что со мной ещё не закончила. Не найдя веганских блюд в кафетерии суда, я решил остановиться на упаковке салата и чашке чёрного кофе.
Фейерверк начался сразу же, как только слушания возобновились.
– Возражение! – вставая, заявил Хуан в ответ на новый вопрос Диккерсон об истории моей жизни. – Эти раскопки не имеют ни малейшего отношения к вопросу о приговоре Девину Беккеру.
Диккерсон развела руками, поворачиваясь к погружённому в раздумья судье.
– Ваша честь, это первый раз, когда метод мистера Марчука применяется в суде. С разрешения суда, представляется весьма важным тщательно исследовать все возможности для предвзятости или предубеждений, которые могут повлиять на результат, – даже такие, о которых свидетель сам не имеет понятия.
– Очень хорошо; возражение отклоняется. Однако не забредайте слишком далеко.
– Разумеется, ваша честь. – Она снова повернулась ко мне: – Мистер Марчук, сэр, каково ваше отношение к смертной казни? – Я заметил, как стиснулись широкие челюсти Хуана.
– Я против смертной казни.
Диккерсон кивнула, словно ничего другого и не ожидала.
– Ранее вы сказали нам, что вы канадец, а у наших северных друзей смертной казни нет. Ваше неприятие базируется лишь на вашем гражданстве, как, к примеру, любовь к хоккею или кленовому сиропу?
– Нет, оно имеет философское обоснование.
– Ах да. Когда мистер Санчес вас представлял, он упомянул о том, что вдобавок к трём научным степеням по психологии у вас также есть степень магистра в области философии, верно?
– Да.
– Поскольку на данном процессе речь идёт как раз о том, будет ли мистер Беккер приговорён к смертной казни, не могли бы вы вкратце просветить нас относительно ваших философских возражений против неё?
Я глубоко вдохнул. Я часто обсуждал этот вопрос на занятиях со студентами, однако почти осязаемое неодобрение со стороны присяжных выбивало меня из привычной колеи: на этом процессе окружной прокурор не допустил в состав присяжных никого, кто выступал бы против смертной казни.
– Это не только мои возражения, – сказал я. – Я философ-утилитарист. Утилитаристы считают, что высшим благом является наибольшее счастье для наибольшего числа людей. И один из основателей утилитаризма, Джереми Бентам, сформулировал в 1775 году несколько убедительных аргументов против смертной казни – аргументов, не потерявших значения и сейчас.
Я сделал короткую паузу, позволяя бабочкам в животе немного успокоиться, затем продолжил:
– Во-первых, говорил он – и я с ним согласен, – смертная казнь убыточна. То есть казнить человека обходится обществу дороже, чем оставить его в живых. Это было правдой во времена Бентама, и это тем более так в наши дни: продолжительные процессуальные действия, в одном из которых мы все принимаем участие прямо сейчас, и неизбежные апелляции делают казнь преступника гораздо дороже, чем его пожизненное содержание в тюрьме.
И не менее важно, говорил Бентам – и я снова с ним соглашаюсь, – смертная казнь необратима. Нет способа исправить допущенную ошибку. Очевидно, что несчастье для казнённого, проистекающее из неправомерной казни, огромно. Более того, если общество казнит невиновного человека и этот факт впоследствии становится известным, когда, к примеру, ловят настоящего преступника, то каждый член общества испытывает – или по крайней мере должен  испытывать – тяжёлое раскаяние по поводу ужасного деяния, сотворённого от имени всех нас. И тогда…
– Спасибо, сэр. Нам ясна идея. А каково ваше отношение к абортам? Если вы считаете, что необратимое наказание невиновного ослабляет общество, то, я уверена, присутствующие здесь мужчины и женщины в свете того, что Верховный суд недавно отменил решение по «Роу против Уэйда», будут счастливы услышать, что вы выступаете против абортов.
– Нет. Я являюсь их сторонником. – Я услышал, как один из присяжных с тихим шипением втянул в себя воздух, а другой, седобородый мужчина, покачал головой.
Белинда Диккерсон повернулась к своему столу, помощница достала из портфеля книгу и протянула ей – как любой писатель, я способен узнать написанную мною книгу практически с любого расстояния, даже когда её обложка повёрнута неудачно.
– Ваша честь, я хотела бы приобщить к делу этот экземпляр книги «Утилитаристская этика в повседневной жизни» за авторством текущего свидетеля, Джеймса К. Марчука.
Судья Кавасаки кивнул:
– Принимается как улика обвинения номер сто сорок семь.
– Спасибо, ваша честь. Для уточнения, сэр: вы – автор этой книги, верно?
– Да, я её написал.
– Как вы можете видеть, я отметила две страницы закладками. Не будете ли вы так любезны открыть книгу на первой из них и зачитать отмеченный абзац?
Такие закладки выпускаются разных цветов; я и сам ими постоянно пользуюсь. Она, без сомнения, намеренно выбрала красные: хотела натолкнуть присяжных на мысль о крови.
Я открыл первую из отмеченных страниц, тщательно водрузил на нос очки и прочитал:
– «В соответствии с утилитаристским учением нельзя предпочитать собственные желания и счастье желаниям и счастью других людей просто потому, что они ваши , однако в случае генетически дефективного плода, который, будучи рождён, проживёт несчастливую жизнь, полную страданий, прерывание беременности с очевидностью увеличит общую сумму мирового счастья, поскольку, как мы уже упоминали, имеется лишь два способа его увеличения. Первый, разумеется, состоит в том, чтобы сделать уже существующих людей счастливее. Второй – увеличивать количество людей в мире посредством рождения детей при условии высокой вероятности того, что они проживут счастливую жизнь ». – Курсив, как говорится, авторский.
Я неловко поёрзал на своей скамье, потом продолжил:
– «Непосредственно из этого вытекает, что суммарное мировое счастье уменьшается либо вследствие уменьшения счастья существующих людей – а воспитание неполноценного ребёнка, со всеми сопутствующими затратами, делает с родителями именно это, – либо вследствие рождения новых людей, которые проживут несчастную жизнь, полную страданий. В этом случае аборт становится скорее моральной обязанностью».
Аргументация была гораздо сложнее, и все возможные возражения я разбирал в последующих параграфах, однако, дойдя до конца отмеченного синим маркером текста, я замолчал, закрыл книгу и поднял глаза.
В зале суда можно было бы различить звук оброненной булавки. Все присяжные смотрели на меня, некоторые с отвисшей челюстью, а лицо Хуана совсем утратило цвет. Лишь Девин Беккер оставался невозмутим.
Диккерсон позволила молчанию длиться столько, сколько сочла максимально возможным, а затем сказала:
– Спасибо. Теперь следующий отмеченный абзац, пожалуйста.
Я нервно раскрыл книгу и пролистал её до второй заложенной страницы. В её верхней части помещалась цитата из ещё одного отца-основателя утилитаризма, Джона Стюарта Милля; я знал её наизусть:
«Мало кто из людей согласился бы превратиться в одно из низших животных в обмен на обещание максимального объёма животных удовольствий; никакой разумный человек не согласился бы сделаться дураком, человек образованный – невеждой, человек чувствительный и совестливый не стал бы самовлюблённым и чёрствым, даже если бы их убедили, что дурак, тупица или негодяй испытывают большее удовлетворение своей судьбой, чем они – своей. 
Лучше быть неудовлетворённым человеком, чем довольной свиньёй, неудовлетворённым Сократом, чем довольным дураком. И если дурак или свинья иного мнения, то лишь потому, что знают только свою часть вопроса, тогда как другая сторона знает обе и может сравнивать». 
Однако этот текст Диккерсон не выделила. Отмеченная синим маркером область начиналась непосредственно после цитаты; я сглотнул и принялся громко читать:
– «Ключевой посыл Милля состоит в том, что мы совершенно оправданно ценим жизнь человека выше, чем жизнь шимпанзе, поскольку шимпанзе, пусть даже наслаждаясь моментом, неспособен предвкушать будущее счастье так же хорошо, как мы, – и этот факт предвкушения сам по себе есть удовольствие.
Точно так же мы ценим шимпанзе – до такой степени, что в некоторых юрисдикциях их участие в лабораторных экспериментах запрещено законом, – выше, чем мышь, существо с доказуемо меньшими умственными способностями. Однако справедливости ради и во избежание обвинений в видизме мы должны применять такие же стандарты и к своему собственному виду.
Да, эмбрион с момента зачатия генетически является гомо сапиенсом, однако он не обладает сложным мышлением, не способен к планированию или предвкушению и вряд ли испытывает от жизни радость. По мере своего развития он постепенно приобретает эти способности, но они совершенно очевидно не существуют в хотя бы отчасти полной их форме в течение нескольких лет  после рождения. На основе сказанного ранее утилитарист должен поддержать аборт в случае, если перинатальная диагностика указывает на высокую вероятность несчастной, болезненной жизни; на этом же основании – отсутствии в течение будущих нескольких лет полностью сформировавшегося разума – утилитарист дополнительно может так же приветствовать не только аборт, но и милосердное избавление, в случае если серьёзный дефект стал очевиден лишь после разрешения от бремени».
– «Разрешение от бремени», – повторила Диккерсон. – Замысловатый оборот. – Она бросила взгляд на присяжных. – Для тех из нас, что привыкли выражаться проще: что такое «разрешение от бремени»?
– Роды.
– Другими словами, мистер Марчук, вы считаете, что аборты – это нормально. Вы так считаете – хотя я нахожу почти невозможным произнести это вслух, но именно это сказано в зачитанных вами абзацах, – верно? Вы даже считаете, что инфантицид  – это нормально. Но вы против  смертной казни.
– Как сказал бы Питер Зингер…
– Пожалуйста, сэр, этот вопрос подразумевает однозначный ответ, «да» или «нет». Вы противник смертной казни независимо от обстоятельств?
– Да.
– И вы поддерживаете аборты?
– Я поддерживаю увеличение общественной пользы и максимизацию человеческого счастья, так что…
– Опять же, сэр: «да» или «нет»? В подавляющем большинстве случаев, когда женщина может захотеть сделать аборт, вы стоите за то, чтобы позволить ей это?
– Да.
– И существуют даже случаи, когда инфантицид, убийство уже родившегося ребёнка, согласно вашим взглядам, может быть приемлемо?
– Основываясь на…
– «Да» или «нет»? 
– Да.
– И ваша цель здесь – убедить добропорядочных граждан, членов этого жюри, в том, что казнь обвиняемого может быть морально неприемлемой?
Я развёл руками.
– У меня нет другой цели, кроме как объяснить детали разработанного мной метода, но…
– Никаких «но», сэр. И больше никаких вопросов. Ваша честь, обвинение с облегчением заявляет, что закончило допрос данного свидетеля.

5

Я говорил, что меня не тревожит, когда люди изучают моё резюме, и это правда – за одним исключением. Когда в него смотрят собратья по академическому цеху, они качают головами, увидев, что я преподаю в том же заведении, в котором учился студентом: это всегда считается подозрительным. Хотя я люблю веб-тест Университета Торонто, где вас просят определить, кто изображён на фотографии – бомж или профессор, от нас, искателей академической карьеры, ожидают скорее схожести с самцами шимпанзе: когда мы достигаем зрелости и начинаем демонстрировать вспыльчивость и упрямство, мы должны покинуть родное стадо и никогда в него не возвращаться. «С возвращением, Коттер» – довольно-таки поганый сценарий для школьного учителя, для университетского преподавателя – это несмываемая печать.
Но моя академическая карьера от бакалавриата до пожизненного контракта проходила здесь, в Университете Манитобы. Я вернулся из Атланты вчера вечерним рейсом. Когда меня спрашивают почему, я обычно привожу несколько причин. «Нежные чувства к жутким холодам», – шучу я, или: «Непреходящая любовь к комарам». Настоящей же причиной был Менно Уоркентин.
Когда я поступил в Университет Манитобы в 1999-м, Менно вёл тот же самый вводный курс психологии, который сейчас веду я. Тогда мне было восемнадцать, а Менно – пятьдесят пять. Сейчас ему семьдесят четыре, у него звание эмерита, что означает, что он на пенсии, однако, в отличие от тех задниц в прямом и переносном смысле, которым указали на дверь, ему всегда рады на факультете, и он, хотя и получает лишь пенсию, а не зарплату, всё ещё имеет право вести исследования, быть научным руководителем у аспирантов и прочее. И все эти годы он был моим другом и наставником; я потерял счёт часам, проведённым в его или моём офисе за трёпом обо всём или разговорами о работе и жизни.
За годы, прошедшие с моего студенчества, изменился не только его возраст и профессиональный статус: он потерял зрение. Хотя он болел диабетом, который довольно часто приводит к слепоте, диабет тут был ни при чём. Зрение он потерял в автомобильной аварии в 2001 году – подушка безопасности не дала ему погибнуть, но её удар разбил его любимые старинные очки, и осколки вогнало в глазные яблоки. Я пару раз видел его без чёрных очков, которые он теперь носит. Его искусственные стеклянные глаза выглядят как настоящие, только не двигаются, лишь таращатся в одну точку из-под белёсых бровей.
Я нашёл Менно сидящим в его кабинете с наушниками на голове, слушающим экранного чтеца. Его здоровенная собака, немецкая овчарка по имени Пакс, уютно свернулась у его ног. Заднюю и боковые стены его кабинета закрывали тёмно-коричневые стеллажи, но на них всё располагалось либо на верхних полках, либо глубоко у самой стены, чтобы он не мог ничего случайно скинуть на пол. Я в своём кабинете складываю стопки распечаток и папок прямо на пол, у него же на полу не было ничего, обо что он мог бы споткнуться. В его кабинете было большое окно, выходящее не на улицу, а в коридор, и белые вертикальные жалюзи были закрыты, как я полагаю, из принципа – если он не может видеть, что творится снаружи, то и оттуда внутрь заглядывать нечего.
Однако сегодня день был жаркий и дверь была открыта; как только я вошёл, Пакс вскочила и ткнулась мордой Менно в бедро, предупреждая его, что кто-то пришёл. Он снял наушники и развернулся; в его обсидианово-чёрных очках отразилось моё лицо.
– Здравствуйте?
– Менно, это Джим.
– Падаван! – Этим прозвищем он меня называл ещё со студенческих лет. – Как твоя поездка?
Я уселся на стул, а Пакс снова устроилась у ног Менно.
– Прокурору практически удалось меня дискредитировать.
– Ну, это его работа.
– Её работа. Но да, ты прав.
– Вот как.
– И она вытащила на свет кое-что из моего прошлого.
Менно сидел в красновато-коричневом кресле директорского типа. Он откинулся на спинку; живот выпятился, как пляжный мяч.
– Да?
– Кое-что, чего я сам не помню.
– Что именно?
– Ты помнишь 2001-й?
– Конечно. Ходил в кино, когда его в первый раз показывали.
– Не кино, – сказал я. – Год.
– О. – Он состроил гримасу «как я мог забыть». – Конечно.
– Жан Кретьен тогда был премьером, да? А Джордж Буш-младший только-только стал президентом США.
– Гмм… да. Верно.
– А какое было самое известное событие в 2001 году?
– Ну, 11 сентября, очевидно. Кроме этого ничего не припоминаю, хоть убей.
– Но ты можешь .
– Что?
– Ты мог бы вспомнить и другие события, если бы немного подумал, верно?
– Вероятно.
– А я – нет, – сказал я.
– Что ты имеешь в виду?
– Прокурор озадачила меня статьёй из «Виннипег Фри пресс» о моём деде. Я утром сходил в университетскую библиотеку и взял микрофильм с этим номером. Я стал просматривать другие заголовки, но в памяти на них ничего не отзывалось, как и на заголовки первой полосы «Фри пресс» за соседние дни. Так что я полез в Интернет и нашёл обложки «Тайм» и «Маклинс» за 2001 год. Я не смог узнать ни одной из публикаций до лета этого года. Двухтысячный – без проблем. Вторая половина 2001-го – да, всплывает в памяти. Но первые шесть месяцев 2001-го – пустота. Первое, что я смог вспомнить из того года, – день после Дня Канады. Первое июля в том году выпало на воскресенье, так что второе было выходным днём. Я помню, как обозлился за то, что пошёл в понедельник за посылкой на почту и обнаружил её закрытой на выходной. – Я развёл руками. – Я потерял полгода жизни.
– Ты уверен?
– Насколько я могу судить, да. Помню, как был разочарован, когда Верховный суд США вынес решение по делу «Буш против Гора» – но то был декабрь 2000-го. Я не помню, собственно, инаугурации Буша, хотя в тот день должны  были быть протесты, ведь так?
– Полагаю, да.
– А в июне того года умер Кэрролл О’Коннор – сам Арчи Банкер! Ты же знаешь, как мне нравился «Всё в семье». Я просто не мог  пропустить эту новость, но каким-то образом пропустил. До сего дня я считал, что он всё ещё жив, на пенсии и обосновался где-нибудь.
– И ты только что осознал существование этого разрыва?
– Ну, это ведь было девятнадцать лет назад, верно? Как часто ты думаешь о событиях такого далёкого прошлого? Я помню 11 сентября. Я помню, что был здесь, в кампусе, когда самолёты врезались во Всемирный торговый центр; у меня тогда только начался третий курс. Но другие события такого далёкого прошлого? Насколько часто они всплывают в памяти?
Грузное тело Менно пошевелилось в кресле.
– И у тебя есть какие-то идеи насчёт этих шести месяцев?
– Да, – ответил я, но потом замолчал. Мы с Менно тогда уже были знакомы, но я ему не рассказывал об этом .
– И-и? – протянул он вопросительно, наклоняясь, чтобы погладить Пакс.
Я сделал глубокий вдох.
– Когда мне было девятнадцать, я умер. Вполне официально. Остановка сердца, остановка дыхания. Полный комплект.
Рука Менно застыла над головой собаки.
– Правда?
– Ага.
– Что случилось? – спросил он, снова откидываясь на спинку кресла.
Я подтащил свой стул поближе к столу.
– Я ездил домой в Калгари на рождественские каникулы. Моя сестра была в Европе, а родители отправились в круиз, но я хотел увидеться с друзьями. Я, разумеется, помню канун Нового года. Да, весь мир отпраздновал смену тысячелетий годом раньше, 31 декабря 1999-го, но ты же меня знаешь: я всегда стоял за настоящее  начало двадцать первого века, который наступил первого января 2001 года. Не 2000-го.
– Потому что нулевого года не было, – подсказал Менно.
– Именно! Так вот, я был на вечеринке в доме одного из школьных друзей, и ночью – где-то около двух часов ночи первого января 2001-го, – когда я возвращался домой, на меня напал какой-то тип с ножом. Ночь была морозная и ясная. Я помню звёзды – Орион высоко над горизонтом, Бетельгейзе, словно капля крови, Юпитер и Сатурн возле Плеяд.
– Ты и звёзды, – сказал он, улыбаясь; я состою секретарём в Виннипегском центре Канадского Королевского астрономического общества.
– Конечно, но это ведь важно, понимаешь? Я делал то, что всегда делаю. Ночь морозная, я забыл варежки, так что руки засунул глубоко в карманы куртки, шапку натянул на уши и шёл себе, глядя на небо – не перед собой, а вверх, отыскивая эклиптику, планеты вдоль неё, надеясь заметить, как по небу проскакивает метеор. Понятное дело, я смотрел, нет ли машин, перед тем как перейти улицу, но это и всё. Я не смотрел, что делается на другой стороне. О, я, вероятно, заметил, что там вроде была пара человек, но не обратил на них ни малейшего внимания. Значит, я перешёл улицу по диагонали, потому что мне было нужно в том направлении. И когда я добрался до другой стороны, этот парень резко обернулся, и у него было такое сдавленное, узкое лицо и зубы, заострённые и кривые, и глаза, глаза у него были дикие . Выпученные так, что белки были видны со всех сторон. И он толкнул меня ладонью в грудь, зарычал – это было натуральное животное рычание, и изо рта у него вырвались клубы пара – и сказал: «Какого хрена тебе надо?»
Я посмотрел на того, второго, и, господи, он был весь в крови. В жёлтом свете фонарей кровь казалась чёрной, но это точно была кровь, по всей его нейлоновой куртке. Того парня пырнули ножом; я вляпался в покупку наркотиков, которая плохо закончилась.
И я выдавил из себя: «Я просто иду на электричку».
Но без толку. Парень был психованный, или обдолбанный, или то и другое вместе, и у него был нож. Второй воспользовался ситуацией, чтобы сделать ноги: он, шатаясь, побежал на проезжую часть. Но он был тяжело ранен, и я теперь видел, что он стоял в луже собственной крови, и лужа эта начала замерзать.
Однако парень с ножом смотрел на меня, а не на него, а потом кинулся. А я – это ж я . Уличный боец из меня ровным счётом никакой. Я не знаю, как отклонить удар или что-то такое. Я почувствовал, как нож наискось входит в меня, и знал, просто знал, что он прошёл между рёбрами чуть в стороне от центральной линии грудной клетки. Мне не было больно – пока, но нож вошёл глубоко.
А потом он проткнул мне сердце; я знал, что произошло именно это. Он вытянул нож из меня, и я отступил на полшага назад, прочь от дороги, схватился за грудь, почувствовал, как льётся кровь; она – горячая, просто обжигающая по сравнению с холодным воздухом, но вытекает не толчками, не пульсирует. Она просто льётся  на тротуар. Я падаю назад и смотрю в небо, но здесь слишком ярко, всё тонет в свете фонарей, и я думаю: «Чёрт возьми, я просто хотел увидеть звёзды» .
А потом – ничего. Никакой ерунды с туннелем и ярким светом, кроме света уличных фонарей; ничего такого. Меня просто не стало .
Менно решил сменить позу и наклониться вперёд; на полпути он закрыл лицо руками со сцепленными пальцами. И не стал их опускать.
– И что потом? – спросил он.
– А потом я был мёртв.
– Как долго?
Я пожал плечами:
– Никто не знает. Но вряд ли слишком  долго. Если слово «повезло» можно применить к подобной ситуации, то мне повезло . Я упал прямо под фонарём, меня было прекрасно видно, и было очень холодно. Студент-медик, возвращавшийся домой со своей вечеринки, наткнулся на меня, вызвал «Скорую», заткнул дырку в моём теле и делал мне непрямой массаж сердца, пока «Скорая» не приехала.
– Господи, – сказал Менно.
– Ага. Но, принимая во внимание время, когда это произошло, скорее всего это и повлияло на мою память.
Снова молчание, затем:
– У тебя, безусловно, было кислородное голодание. Наверняка мозг получил повреждения, которые на какое-то время заблокировали формирование долговременной памяти.
– Это всё догадки, но должны же быть и другие свидетельства. Если в течение моих пропавших шести месяцев я не формировал новых воспоминаний, то у меня должны были быть огромные функциональные проблемы. Я тогда был в твоей группе. Ты помнишь, чтобы я вёл себя как-то странно?
– Это было очень давно.
– Разумеется, но я также был подопытным в одном твоём исследовательском проекте, правильно?
Он нахмурился.
– В каком?
– Что-то, связанное с… микрофонами?
– А, этот. Да, думаю, ты в нём участвовал.
– Он как-то по-крутому назывался…
– Проект «Ясность».
– Точно! Так вот, я помогал тебе в нём до того, как меня пырнули, и… я не знаю, в этом-то всё и дело. Может быть, я участвовал в нём и после?
– Честное слово – не помню, – сказал Менно.
– Конечно. Но ты не мог бы проверить свои записи, посмотреть, нет ли среди них чего-нибудь обо мне, относящегося к этому периоду? Мне нужно хоть что-нибудь, что подстегнуло бы мою память.
– Конечно, я посмотрю.
– Я должен был  формировать долговременную память в течение моего… моего «тёмного периода». Иначе как бы я мог функционировать?
– Наверное.
– А у меня тогда был семестровый курс по научной фантастике, с января по апрель. Требовался обязательный курс английской словесности, и этот мне показался меньшим злом по сравнению с «Канадской литературой».
– Ха.
– Так вот, я обнаружил, что список обязательного чтения для этого курса до сих пор есть в Сети. По-видимому, мы все прочитали роман об инженере-биомедике, который находит научные доказательства существования у человека души, – но я не помню, чтобы когда-либо его читал; я знаю, о чём он, лишь потому, что нашёл его сегодня на Амазоне.
– Ну, во времена моего студенчества не раз и не два бывало так, что книга из обязательного списка оставалась непрочитанной.
– Да, но я делал доклад по этой книге. Я нашёл файл с докладом – он до сих пор валяется у меня на диске.
– А ты не мог, скажем, купить его? Заказать на одном из тех сервисов?
Я поднял руку, останавливая другие возможные предположения такого рода.
– Конечно, конечно, ты можешь объяснить каждый из этих примеров по отдельности. Но все сразу ? Шесть месяцев внешне нормальной жизни без формирования воспоминаний? Этого не объяснить никак.
– Хорошо, – сказал Менно. – Но, знаешь ли, Джим, если то, что не даёт тебе вспомнить этот период, имеет не физическую, а психологическую природу, то…
– Что?
– Если твоё подсознание что-то подавляет, может быть, лучше просто смириться? В конце концов, сейчас ты в полном порядке, ведь так?
– Думаю, да.
– Пропавшие воспоминания никак не влияют на работу и личную жизнь?
– Не влияли, пока прокурор не разорвала меня в клочья.
– Ну, просто имей в виду, что лекарство может быть хуже болезни. – Пакс по-прежнему лежала у ног Менно, но её глаза теперь были закрыты. – Иногда лучше не трогать спящую собаку.
Пакс действительно выглядела довольной жизнью. Но я, вставая, покачал головой.
– Нет, – ответил я. – Я так не могу.

6

Глядя в окно моей гостиной, выходящее на Ред-Ривер, я думал, что, возможно, был несправедлив тогда в аэропорту Атланты. Если «Фокс ньюс» был занозой в заднице у любого демократа, которому не повезло занимать государственную должность в Соединённых Штатах, то, вероятно, будет справедливым утверждать, что «Си-би-си» примерно так же досаждала любому злосчастному консерватору, пытающемуся делать свою работу в этой стране. Ирония ситуации состоит в том, что «Си-би-си» – государственная вещательная компания, которой владеет и управляет, пусть и на расстоянии вытянутой руки, федеральное правительство. Барак Обама мало что мог предпринять против нападок «Фокс ньюс», но правительство консерваторов в Оттаве год за годом откусывало от «Си-би-си» по кусочку, и даже после того, как Харпер, наконец ушёл в отставку, трудные экономические времена не позволяли восстановить финансирование на прежнем уровне.
У меня было включено «Си-би-си Радио-1». Женский голос вещал:
– Хотя попытка взорвать статую Свободы была предотвращена в эти выходные, выяснилось, что двое неудачливых террористов, оба – граждане Ливии, проникли в Соединённые Штаты из Канады, перейдя из Онтарио в Миннесоту в районе озера Лесного одиннадцать дней назад. Это уже второй раз в этом году, когда террористы из Ливии проникают в США через Канаду. Президент Кэрроуэй был явно недоволен на своей пресс-конференции сегодня утром. 
Голос диктора сменился президентским:
– Я выразил свою глубочайшую озабоченность по этому вопросу премьер-министру Джастину Трюдо. Вероятно, если бы убийцы следовали в противоположном направлении, он воспринял бы это более серьёзно. 
Выпуск новостей перешёл к следующей теме, когда мой айфон проиграл заставку к «Jeopardy!», – это означало, что звонок переадресован с моего рабочего телефона в офисе, номер которого опубликован на университетском сайте. На экране появилась надпись «КД Гурон» и номер с региональным кодом 639, которого я не знал. Я выключил радио и принял звонок:
– Алло?
Странная тишина, затем неуверенный женский голос:
– Привет, Джим. Я в городе и подумала, что хорошо бы повидаться.
– Кто это?
– Кайла. – Секундная пауза. – Кайла Гурон.
Это имя ни о чём мне не говорило.
– Да?
Её тон внезапно стал ледяным:
– Прости. Мне казалось, ты будешь рад меня услышать.
Разговаривать по телефону и гуглить на нём же не слишком просто, но, к счастью, мой лэптоп стоял включенным на столе в гостиной. Я зажал айфон между щекой и плечом и вколотил её имя в поисковую строку.
– Да, – сказал я, – конечно, я рад тебя услышать… Кайла. Как у тебя дела?
Первый же линк вёл на статью о ней в Википедии. Я щёлкнул по нему, и открылась статья с фотографией непривычно хорошего для Википедии качества, изображавшей красивую белую женщину лет тридцати пяти.
– Ну, – ответила Кайла, – столько лет прошло, Джим. С чего и начать? Ну, то есть у меня всё в порядке, но…
– Ага, – сказал я, всё ещё пытаясь тянуть резину. – Столько лет. – Первая строка гласила, что она «занимается исследованиями сознания в «Канадском источнике света», что звучало как какая-нибудь эзотерическая секта.
– Я приехала на симпозиум в Университет Виннипега. – Это второй университет в городе. – И в общем, увидела твоё имя в сегодняшней газете и подумала… дай, думаю, позвоню. Может, ты захочешь посидеть за чашкой кофе, поболтать…
Я прокрутил статью вниз: «…получила степень магистра (2005) и доктора философии (2010) в Университете Аризоны после обучения в Университете Манитобы (1999–2003)…»
– Да! – сказал я – наверное, слишком громко. Мы учились в Манитобе в одно и то же время – включая мои пропавшие шесть месяцев. – Конечно!
– Здорово. Когда тебе удобно?
Я хотел сказать: «Прямо сейчас!», но вместо этого предложил:
– После полудня у меня весь день свободен.
– Давай в час? А где? Я взяла машину напрокат.
Я назвал место, мы распрощались, и я положил телефон на деревянный стол; рука при этом подрагивала.
Я сделал глубокий вдох. До встречи с Кайлой у меня оставалась пара свободных часов, и в случае, если моя потеря памяти и правда связана с ножевым ранением, логично было бы начать с расследования этого инцидента.
Обычно для того, чтобы получить доступ к медкарте пациента – даже своей собственной, – нужно прыгнуть сквозь множество обручей, но, к счастью, я знаком с одной из штатных психологов в больнице в Калгари, в которой когда-то лечился; мы с ней вместе работали в Канадской психологической ассоциации. В Виннипеге был полдень, но в Калгари только одиннадцать, так что время для звонка показалось мне подходящим. Я нашёл в списке контактов тот, что был мне нужен.
– Кассандра Чун, – произнёс знойный голос мне в ухо.
– Сэнди, это Джим Марчук.
Искренняя радость:
– Джим! Чем могу помочь?
– Я надеялся, ты сможешь обойти кое-какую бюрократию. Мне нужна копия моей медицинской карты.
– Твоей собственной? Думаю, с этим проблем не будет. Ты здесь лечился?
– Ага. Поступил в канун нового года в 2000-м – хотя нет, это было после полуночи, значит, 1 января 2001-го.
– Давненько, – сказала она, и я услышал стук клавиш.
– Девятнадцать лет.
– Хмм. Ты уверен насчёт даты?
– Ещё бы.
– Может, ты лечился амбулаторно? Не все записи за те годы сохранились в центральной системе.
– Да нет, это была экстренная хирургия.
– Боже, правда?
– Ага.
– Тебя привезла «Скорая»?
– Да.
– Я ничего не нахожу. Ты помнишь фамилию хирурга?
– Бучер, – ответил я.
– Ха, – сказала Сэнди. – Прикольно.
– Я тогда так и подумал!
– Но в системе нет доктора Бучера. Ты уверен, что это было в нашей больнице? Может быть, в Футхиллс?
В тот момент я уже не был ни в чём уверен.
– Ну… может быть. Э-э… а ты можешь попробовать мою фамилию с ошибкой? Иногда её записывают как Марчукк.
– А! Ладно… Ага, есть такой, только… ха! 
– Что?
– Ну, дата не первое января – никто не назначает плановых операций на первое января: слишком велика вероятность, что операционные понадобятся для чего-то экстренного, а все хирурги, какие могут, в этот день катаются на лыжах.
– Плановая операция?
– Именно. В понедельник, девятнадцатого февраля 2001-го тебе удалили инфильтративную протоковую карциному.
– Что-что?
– Это рак груди.
– Я мужчина.
– У мужчин тоже бывает рак груди. Не так часто, ведь у вас совсем мало грудных тканей, но такое случается. Здесь сказано, её удалили под местным наркозом.
– Нет, нет; это наверняка кто-то другой, кто-то с похожей фамилией. Кроме того, я тогда учился в университете в Виннипеге; я не мог быть в Калгари.
– А по какому поводу ты был здесь в январе?
– Меня пырнули ножом.
– Господи Иисусе! Что же ты такого сделал? Сказал кому-то, что голосовал за либералов?
– Что-то вроде того.
– Я не нахожу никаких следов твоего пребывания здесь из-за чего-то подобного.
– Ты уверена?
– Угу.
– Э-э… ладно, о’кей. Спасибо, Сэнди.
– Джим, так что всё это…
– Мне нужно идти. Поговорим позже.
– Ладно. Пока.
– Пока.
Я упал обратно в кресло, учащённо и хрипло дыша.

7

– Хорошо, – сказал я, глядя на море лиц. – Субъективна мораль или объективна? Кто ответит? 
– Субъективна, – отозвался Борис, не потрудившись прежде поднять руку. 
– Почему ты так думаешь? 
– Потому что она разная у разных людей. 
– И у разных культур, – добавила Нина. 
– Правильно, – сказал я. – Некоторые люди за аборты, – другие против. Некоторые верят, что всегда нужно протягивать руку помощи – другие считают, что вы ослабляете людей, ограждая их от необходимости бороться самим. Верно? 
Кивки. 
– Но Сэм Харрис… кто знает, кто это такой? 
– Знаменитый атеист, – ответил Кайл. 
– Да, верно. Его самая известная книга – «Конец веры», но он также написал другую, под названием «Моральный ландшафт», в которой доказывал, что если вы определяете моральные деяния как такие, что способствуют процветанию осознающих себя существ, то существует и такое явление, как объективная мораль. Рассмотрим вот какой сценарий. Вообразим себе мир, в котором каждый человек испытывает максимум страданий; каждый испытывает такую физическую и эмоциональную боль, какую только способны испытать человеческое тело и разум, – что-то вроде пребывания в аду или, я не знаю, в Питтсбурге. 
Смешки. 
– Итак, говорит Харрис, что, если мы можем уменьшить эти страдания на самую малость? Что, если мы уменьшаем физическую боль с уровня десять из десяти до уровня девять из десяти, пускай даже для одного-единственного человека? Будет ли это объективно моральным деянием? Существует ли какой-либо мыслимый контраргумент, система морали, в которой неуменьшение боли может считаться правильным поступком? Да, да, мы можем изобрести сценарий, в котором это игра с нулевой суммой – я уменьшаю твою боль, но боль кого-то другого вследствие этого увеличивается. Однако это не та ситуация, что описывает Харрис. Он говорил о том, что каждый человек испытывает максимально возможный объём страданий; ослабление боли одного человека никак не может усилить боль другого. Так что в данных обстоятельствах не является ли уменьшение страданий даже одного человека объективно моральным деянием? А уменьшение страданий двоих – это даже лучше, верно? А если вы способны уменьшить страдания каждого, пусть даже совсем чуть-чуть, – не будет ли это моральным императивом? 
Бориса это не убедило. 
– Да, но кто может сказать, какую максимальную боль может испытывать человек? 
– Ты смотрел «Призрачную угрозу»? 
Некоторые из студентов снова засмеялись, но Борис лишь нахмурился. 
– Если что-то может стать немного меньше, оно может стать и немного больше. 
– Но не в том случае, когда в чувстве боли задействованы нейроны, – ответил я. – Если все регистрирующие боль нейроны срабатывают одновременно, это максимум. Человеческий мозг – объект конечных размеров. 
– У некоторых более конечных, чем у других, – сказала Нина, выразительно глядя на Бориса. 
– Так вот, – продолжил я, – о моральном релятивизме мы поговорим позже. Сегодня же я хочу коснуться утилитаризма – а утилитаризм стремится к полной противоположности ада из мысленного эксперимента Сэма Харриса. Утилитаризм – ужасно неудачное название. Оно звучит холодно и расчётливо. Но на самом деле это тёплая, даже любящая философия. Иеремия Бентам и Джон Стюарт Милль были её первыми сторонниками и пропагандистами, и они говорили, что все действия должны быть направлены на достижение наибольшего счастья для наибольшего числа людей. Чем счастливее люди, тем лучше. Чем больше счастливых людей, тем лучше. 
Я посмотрел на Бориса, который снова хмурился. 
– Товарищ, – сказал я, – у вас несчастный вид. 
Нина и несколько других студентов засмеялись. 
– Просто это кажется таким корыстным, – сказал Борис. 
– Но это вовсе не так, – ответил я. – Бентам и Милль оба ясно выразились на этот счёт. В рамках утилитаризма следует быть нейтральным, оценивая собственное счастье в сравнении со счастьем кого-то другого. Да, эта философия не призывает к самопожертвованию – ты не обязан жертвовать собственным счастьем ради счастья другого, – но если какое-либо действие приводит к тому, что твоё счастье немного уменьшится, а счастье кого-то другого значительно увеличится, то здесь вопросов нет: ты должен это сделать. Ты не можешь ставить свои нужды выше нужд других людей. 
– Расскажите, как это работает в вашем случае, – попросил Борис. 

Когда я впервые уехал в университет, то оставил массу своих вещей в родительском доме в Калгари; Хизер сделала то же самое. Но когда умер наш отец, цены на жильё в Калгари пробивали все потолки, и мама захотела найти для себя дом поменьше. Я приехал и избавился от вещей, которые были мне не нужны, а то, что хотел сохранить, перевёз в Виннипег на взятом напрокат грузовике.
И, как это случается с коллекцией хлама, которая, как ты считаешь, может когда-нибудь пригодиться, не прикасался к ним с тех самых пор – хотя время от времени отвозил ящик-другой на свалку, чтобы будущим аспирантам-археологам было чем заняться.
Я приехал в складскую ячейку, которую снимал для этой цели, и принялся в ней рыться. Бо́льшая часть моего барахла хранилась в одинаковых картонных коробках, которые я купил в конторе по организации переездов, но кое-что было сложено в банковские ящики, а старая одежда – несомненно вышедшая из моды, хотя я, наверное, последний, кто способен это подтвердить, – в ярко-оранжевых мешках для мусора. В свой тёмный период я жил в Виннипеге, но, как я полагал, могли найтись открытки с пожеланиями выздоровления, относящиеся к моему пребыванию в больнице в Калгари, или копии полицейских протоколов, относящихся к нападению. Но я не смог найти ничего такого.
Два самых тяжёлых известных вещества – это нейтрониум и коробки с книгами. Я передвинул несколько, нагрузив при этом верхнюю часть тела больше, чем привык. В конце концов я добрался до коробки с надписью «Учбн. 2000–01», сделанной чёрным маркером. Опустил её на пол и вскрыл резаком упаковочную ленту.
Внутри были обычные неподъёмные тома с названиями вроде «Социальная психология», «Статистика для гуманитариев» или «Фрейд и Юнг в перспективе», но также обнаружилась и кое-какая фантастика в мягкой обложке. А, тот самый полугодовой курс из сегмента английской словесности, который я тогда посещал. Здесь был «Франкенштейн», и «Война миров», и «1984» – эти названия я по крайней мере узнал, хотя не мог вспомнить, как читал книги, а вот остальных я не помнил вообще. Я взял одну из таких, с красивым изображением парохода в бухте с заросшими зеленью берегами на обложке: «Дарвиния» Роберта Чарльза Уилсона. В эпоху до появления электронных книг у меня была привычка использовать чек из магазина в качестве закладки. Я открыл книгу на заложенной странице, чтобы посмотреть, не пробудит ли её текст каких-нибудь воспоминаний, но…
Чек был из «Макнелли Робинсон» в Поло-парк. Этого магазина больше не существовало, но дата…
Дата на чеке была 31–12–00, одна из немногих в этом формате, которая не допускает разночтений: 31 может означать только число, а два нуля – только год; значит, книга была приобретена в канун Нового года, 31 декабря 2000-го.
Здесь. В Виннипеге.
На чеке было и время – 17:43, то есть перед самым закрытием в предпраздничный день; даже самые ботанистые из ботанов не встречают Новый год в книжном магазине.
Конечно, книгу для меня мог приобрести кто-то другой…
Но нет, внизу чека был напечатан номер кредитной карты; иксы заменяли все его цифры, кроме четырёх последних, и их я узнал: этот номер со мной уже много лет. Я сам пошёл и купил книгу, планируя наверстать обязательное чтение к моему курсу за оставшуюся неделю рождественских каникул.
Да, технически можно быть в Виннипеге в 5:43 вечера и всё ещё успевать прилететь в Калгари, чтобы прокричать «С Новым годом!» шесть часов спустя – вернее, семь, если учесть разницу в поясном времени, – но с чего бы это я поехал домой на Новый год, а не на Рождество, пусть даже родители и сестра были в отъезде? Что же это такое творится-то?
Я продолжил раскопки и нашёл дилбертовский настенный календарь за 2000 год. Я надеялся найти за 2001-й, но не нашёл. Я пролистал его до последней страницы, с которой на меня уставился Роговолосый Шеф, и нашёл дни между Рождеством (которое в тот год выпало на понедельник) и Новым годом. На эти дни моим почерком было записано четыре дела. На День подарков я записал «Майлс ок. бти». Я много лет не вспоминал о Майлсе Ольсене; мы ходили вместе на один курс и иногда собирались, чтобы выпить пива. На тридцатое я записал «Запл. за общагу». А на двадцать девятое и тридцать первое было записано «Уоркентин». Занятий в те дни не было, так что это, должно быть, было связано с его исследовательским проектом, в котором я согласился участвовать.
Я просмотрел предыдущие дни: Уоркентин был записан ещё трижды на неделе перед Рождеством. Первые записи были сделаны чёрной пастой, последние – синей. То есть они не писались все одновременно, что означало – о последних встречах мы договорились уже после первых; он зачем-то снова меня позвал, причём перед самым Новым годом.
Вчера я сказал Менно, что тридцать первого декабря 2000-го был в Калгари. Конечно, вполне возможно, он забыл, что я был тогда здесь, ведь столько лет прошло. Но он вообще ничего про это не сказал.
Нет, нет, что-то здесь не так. Он повернулся ко мне, пряча слепые глаза за чёрными линзами очков, и сказал: «Иногда лучше не трогать спящую собаку». Я ещё подумал, что это странно: он ведь, в конце концов, психолог, задача восстановления моей утраченной памяти должна была привести его в восторг.
Я пользовался gmail’ом ещё с тех времён, когда нужно было приглашение, чтобы завести себе аккаунт, но их архивы тянутся лишь до 2004 года. В 2001-м у меня был студенческий имейл в университете, так что я позвонил в IT-отдел в слабой надежде, что они хранят архивы за такую седую древность; они их не хранили. Однако у меня была привычка распечатывать письма, которые я хотел сохранить, – и, к моему восторгу, я отыскал папку с целой кучей таких в той же самой коробке, в которой нашёл календарь: пачка распечатанных на матричном принтере листов, по одному письму на страницу, толщиной примерно в полдюйма, удобно отсортированная по дате. Я начал её просматривать: учебные задания, несколько писем от сестры, но ничего такого, что подстегнуло бы память.
Я добрался до конца февраля и перелистнул страницу; следующее письмо было от второго марта, и оно было – о боже! – от Кайлы Гурон. Тема была «Отв: Пятница», однако о чём было моё письмо, на которое она отвечала, было потеряно для истории; она его не процитировала, когда писала: «Да, я тоже. С удовольствием! Тебе нравятся «Crash Test Dummies»? Они выступают в Виннипегском на следующей неделе. Достанешь билеты?» Это было всё содержание письма, плюс ещё число 2,9 в самом низу.
Я продолжил читать дальше; было где-то два десятка писем от Кайлы вперемежку с другими. Другие письма были посвящены вещам прозаическим – я явно распечатывал только те имейлы, где упоминались дела, которые мне нужно сделать, – да и в письмах Кайлы речь тоже шла о повседневных вещах, но было в них также и другое: флирт, через пару недель усилившийся до уровня порно. По-видимому, мы были далеко не только  однокурсниками.
И все её послания заканчивались одним и тем же числом: 2,9. Кроме последнего, смысл которого был яснее ясного: «Забирай свои манатки, козлина».
Насколько я мог судить, мы с Кайлой пускались во все тяжкие в течение трёх с половиной месяцев, после чего, по всей видимости, разругались насмерть. И примерно через полчаса я увижу её в первый раз за девятнадцать лет.

8

Я ехал по шоссе Пембина на встречу с Кайлой и снова слушал «Си-би-си». Когда я поворачивал к Грант-Парк-моллу, начался очередной выпуск новостей.
– Важная новость с Парламентского холма: Либеральная партия премьер-министра Джастина Трюдо только что потеряла власть, после того как его основанный на углеродном налоге бюджет не смог получить одобрения в парламенте. Ситуация напоминает ту, в ходе которой его отец, Пьер Трюдо, ненадолго потерял свой пост в 1974 году. Канадцы придут на избирательные участки через месяц, чтобы выбрать нового главу государства… 
Я перешёл через парковку, вошёл в «Пони-Коррал» и представился симпатичной молодой женщине за конторкой. Не знаю, зачем в ресторанах такие штуки; при их виде мне непроизвольно хочется прочитать лекцию.
– Вы сегодня один? – спросила она.
Ненавижу, когда они спрашивают «Вы один?» этим сочувственным тоном. «Мне очень жаль, что вы лузер, сэр».  Но я постарался подавить раздражение.
– Вообще-то я встречаюсь тут кое с кем. Не возражаете, если я сначала осмотрюсь?
Она сделала жест в сторону зала, я вошел и огляделся – однако Кайла заметила меня первой.
– Джим!
Я увидел привлекательную рыжеволосую женщину в отдельной кабинке. На фото в Википедии она была брюнеткой, но имбирный цвет ей шёл. Когда я приблизился, она встала. Обычно, когда я встречаю старых друзей, которых давно не видел, то готов к объятиям или поцелую в щёку, но Кайла выглядела… какой-то скованной, что ли, так что я просто сел напротив неё.
Выражение её лица сменилось – как мне показалось, вследствие сознательного усилия, – и я осознал, что она оценивает меня так, как оценивают кого-то, кого много лет не видели: седина в волосах, залысины, брюшко, морщины. В этом контрольном списке оба квадратика, касающиеся волос, галочек не содержали; веганская диета поддерживала стройность, а вот морщины, чёрт бы их побрал, я предпочитаю называть «мимическими». Я по крайней мере ничем подобным сейчас не занимался – у меня не было о ней старых воспоминаний, с которыми можно было бы сравнивать. А то, что я видел сейчас, мне вполне нравилось.
И всё же чисто ради соблюдения приличий я сказал:
– Ты ничуть не изменилась.
Она улыбнулась, но опять же немного скованно, отстранённо.
– Ты тоже. – Она уже заказала бокал белого вина. – Ну так что, – добавила она, – что нового?
Я люблю отвечать на этот вопрос: «Новая Гвинея, Новая Каледония, Новая Зеландия», но я не знал эту женщину – вообще её не знал; я не был уверен, что ей эта шутка покажется смешной. И всё же, когда-то я ей нравился, так что, вероятно, быть самим собой – не такая плохая идея. Я выдал свой список «нового» и действительно заработал улыбку – и по крайней мере на секунду её неуверенность пропала.
– То же чувство юмора, – сказала она. – Помнишь профессора Дженкинса? За какую шутку он выгнал тебя с семинара?
Меня спасла подошедшая официантка в тесном чёрном топе с глубоким вырезом.
– Что будете пить, сэр?
– Что у вас есть из разливного?
Она перечислила. Я выбрал тёмное крафтовое пиво, потом снова повернулся к Кайле. К сожалению, она повторила вопрос:
– Помнишь? Ту шутку? Что-то про орангутана?
Чёрт, не думаю, что слышал хотя бы одну шутку про орангутана за всю свою жизнь – ну, за исключением того места из «Симпсонов», где они пели «Дай руку, доктор Зеус» на мотив «Rock Me Amadeus».
– Забыл, – сказал я.
Она слегка повела плечами.
– Ну, столько лет прошло. Так что с тобой было? Ты женат?
– Был, недолго. Развелись пару лет назад. А ты?
– Тоже разведена. Живу с дочкой. Ей шесть.
– Как её зовут?
– Райан.
Я кивнул. Одно из имён, которые стали из мужских женскими уже на моей памяти. Я всё жду, когда кто-нибудь из моих друзей назовёт дочь Бастером или Дирком.
Официантка вернулась с моим пивом. Я поблагодарил её и отпил из кружки. У нас с Кайлой была ссора – и, видать, немалая, раз это заставило её уйти из моей жизни на двадцать лет, – но я её совершенно не помнил. Может быть, ей было за что на меня обозлиться, – может быть, она возвела на меня ужасную напраслину, но раньше это было как-то понарошку и не пробирало меня до печёнок.
– Кайла, – сказал я. – То, что случилось тогда, ну, ты знаешь. Я просто хочу сказать, что очень сожалею об этом.
Несколько мгновений она смотрела на меня, словно ища что-то в выражении моего лица. Потом чуть-чуть склонила голову.
– Спасибо, Джим.
Я сделал глубокий вдох, затем выдохнул.
– Кайла, мне нужна твоя помощь.
– Какого рода?
– Я, э-э… со мной кое-что случилось много лет назад, где-то за два месяца до того, как мы начали встречаться. Не знаю, рассказывал ли я тебе об этом…
– Я ничего такого не помню.
– Ну, в общем, я едва не умер. И по-видимому, что-то произошло с моей памятью. Я… мне действительно очень жаль, но до сегодняшнего дня, до того момента, как ты позвонила, я вообще тебя не помнил.
– Серьёзно?
– Прости.
– Тогда зачем ты решил увидеться? Судя по твоему голосу по телефону, ты так обрадовался.
– Так и было. Я потерял воспоминания о шести месяцах жизни – с января по июнь 2001-го – и хотел их вернуть. Я надеялся, ты поможешь заполнить какие-то пробелы. Сегодня я прочитал твои старые имейлы и…
– Ты их сохранил? – ошеломлённо спросила она.
– Да, распечатки некоторых из них.
Она отпила вина, потом осторожно поставила бокал на стол, словно опасаясь, что он опрокинется.
– Это объясняет, почему я от тебя ничего не слышала все эти годы.
– Прости.
Мимо проплыла официантка. Кайла проследила за ней взглядом – возможно, чтобы не смотреть на меня. Когда официантка исчезла из виду, Кайла упёрлась взглядом в скатерть.
– Я о тебе гуглила иногда, – сказала она. – У тебя неплохо шли дела.
– Спасибо. – Небольшая пауза. – Мне не даёт покоя одна деталь, – снова заговорил я. – Многие из тех имейлов заканчивались числом: две целых, девять десятых. Что оно означает?
Внезапная короткая улыбка – приятное воспоминание?
– Ты и правда потерял память, да? – Она залезла в свою сумочку и вытащила шариковую ручку. Затем подтянула к себе салфетку. – Знаешь, как на языке смайликов обозначается любящее сердце? – Она написала: «&lt;3».
– Да?
– Это знак «меньше», за которым следует цифра три, видишь? А что меньше трёх? Две целых, девять десятых. Такой вот милый способ сказать то же самое.
– Ха! Никогда бы не додумался.
Она снова улыбнулась; в этот раз в её улыбке, несомненно, была теплота.
– Именно так ты и сказал, когда я объясняла тебе это в первый раз.
– То есть… прости, конечно… то есть мы были… влюблены?
Её глаза снова обежали зал, хотя в этот раз не на кого было смотреть.
– Кто знает? Мне тогда казалось, что да, но мы были практически детьми.
Я снова отпил пива.
– Да уж.
Подошла официантка принять наш заказ: очень вовремя, это помогло прервать неловкий момент.
– Что будете есть? – спросила она.
– Стейк-сэндвич, – ответила Кайла. – С кровью. С салатом «Цезарь», пожалуйста.
– А вы?
– Веганские роллы, – сказал я.
– Хорошо, – ответила она и уплыла восвояси.
Кайла вскинула брови:
– Веганские роллы? Тебе же всегда нравился хороший стейк.
Она была права, но так было до того, как я прочитал Питера Сингера. Самый известный современный утилитарист, Сингер написал, среди прочих, книгу «Освобождение животных», которая запустила целое движение за права животных. Если люди способны оставаться здоровыми, питаясь одними растениями, то небольшое увеличение счастья, которое может проистекать от ощущения вкуса курицы или говядины, никак не может компенсировать боль и страдания животных, выращенных или забитых в изуверских условиях.
– Я изменился, – объяснил я.
Она прищурилась, словно ответ её не удовлетворил.
– Но ты не возражаешь, если я буду стейк?
– Я из Калгари. Если бы я не переносил вида людей, которые едят говядину, я не смог бы вернуться домой.
– Ха. – Она снова отпила вина. – Жестокий.
Мы проболтали следующие полчаса, в течение которых прибыла заказанная еда, и медленно, но уверенно она становилась со мной более раскованной частично благодаря, как мне хочется думать, моему природному очарованию, а частично – второму бокалу вина. Она упомянула наши свидания, которые за все эти годы не изгладились из её памяти: как мы ездили на выходные в Фарго; как участвовали в КейКоне, ежегодном виннипегском конвенте любителей фантастики; как ходили на матч «Блю Бомберс»; как зависали в «Аква-Букс» и «Поп-Сода» – к сожалению, сейчас уже закрытых; как парились в традиционной бане индейцев кри. Я надеялся, что что-то из этого всколыхнёт мою память, но нет, я ничего этого не помнил.
Кайла наконец замолчала; не слишком, должно быть, приятно предаваться воспоминаниям с тем, кто может ответить лишь «Правда?», «Да ты что!» или «Вау, похоже, нам там и правда было здорово». Чтобы заполнить паузу, я решил деликатно сменить тему:
– А ты, гмм, ударилась в нью-эйдж?
Она едва не подавилась вином.
– Что?
– Ну, я заглянул в Википедию, там сказано, что ты работаешь в каком-то «Канадском Центре Просветления».
Она рассмеялась чудесным тёплым смехом.
– Ты хочешь сказать, в «Канадском Источнике Света»? Это синхротрон, крупнейший ускоритель частиц в Канаде; лишь чуть-чуть недотягивает до трёх гигаэлектронвольт. Он расположен на территории Саскачеванского университета.
– О! Но там сказано «исследования сознания».
– Ну да. Психология была твоей основной специальностью, у меня же – побочной, а основная – физика. Однако курс Уоркентина заставил меня всерьёз заинтересоваться мозгом, и закончилось это тем, что я теперь работаю в области квантовой механики сознания. После выпуска из Манитобы я уехала в Университет Аризоны и училась там у Стюарта Хамероффа.
– Кто это?
– Анестезиолог. Его заинтересовало, что именно происходит, когда он лишает людей сознания. Роджер Пенроуз, физик, который иногда сотрудничает со Стивеном Хокингом, написал книгу, в которой доказывал, что сознание должно быть квантово-механическим; оно не может описываться одной лишь классической физикой вследствие теоремы Гёделя о неполноте. Стюарт прочитал книгу и связался с ним – это было двадцать пять лет назад. И вот поэтому я сейчас в «Источнике Света»; я сотрудничаю со специалистом по ускорителям, которая разработала методику детектирования суперпозиции без возбуждения декогеренции.
– Китайская грамота, – сказал я.
Она тепло улыбнулась.
– «Суперпозиция» – это сугубо квантовое явление, когда нечто находится сразу в двух состояниях: к примеру, не здесь или  там, а одновременно и  здесь, и  там. Когда суперпозиция коллапсирует в одно из состояний, мы называем это «декогеренцией». Так вот, моя работа основывается на том, что привлекло Стюарта к Пенроузу. Стюарт говорил: вдыхание анестетика, такого как «Галотан», воздействует на микротрубочки – элементы цитоскелета – нейронов. В микротрубочках имеются двудольные полости, и каждая из них содержит свободный электрон. Когда ты бодрствуешь, эти электроны находятся в суперпозиции, одновременно присутствуя в верхней и нижней доле. Когда применяется анестетик, электроны теряют когерентность и коллапсируют в одно из двух возможных состояний – и в этот момент пациент утрачивает сознание.
Я нахмурился, пытаясь уложить всё это в голове.
– То есть «Галотан» используется в качестве ингалянта при анестезии?
Кайла кивнула:
– Верно.
– А анестезия – это состояние, в котором в мозгу действует только классическая физика?
– Когда ты в отключке – да.
– То есть «Галотан» – классический газ.
– Что?
– У него есть собственная инструменталка.
– О чём ты говоришь?
– «Классический газ». Это знаменитая инструменталка Мейсона Уильямса. – Я изобразил тему тромбона: ба-ба-ба-бум-ба-ба .
– Ты очень странный человек, Джим, – сказала Кайла.
Она была не первой, кто это заметил; тем не менее, думаю, я малость приуныл, потому что она протянула руку и похлопала меня по тыльной стороне ладони.
– Как раз из-за этого я тогда в тебя и втюрилась.
Я улыбнулся, а она продолжила:
– Так вот, моя работа касается сознания как продукта квантовой суперпозиции электронов в нейронных микротрубочках. И в общем… я поэтому и искала с тобой встречи.
– Э-э… если честно, не вижу связи.
– В новостях показывали, как ты выступал экспертом на том процессе.
Я отвёл взгляд.
– Ох ты ж…
– И знаешь, ты ведь знал  о своём деде. Я помню, как про это написали газеты. Ты был просто раздавлен новостью.
– Да, и сестра так же сказала. Но я, честное слово, не помню. Я… это так странно – не помнить ничего о том периоде.
– Ещё бы.
– И ты из-за этого хотела со мной встретиться? Из-за моего деда?
– Нет-нет-нет. Ну, то есть это тоже всё очень интересно, но я зацепилась глазом за твою новую методику – эту штуку с микросаккадами.
– Зацепилась глазом. За микросаккады.
– Что? А-а!
Она покачала головой, притворно сердясь, потом сказала:
– Нет, меня заинтересовала корреляция с опросником Хейра. Я следила за твоей работой в этой области.
– Да?
– Ага. Потому что, как и ты со своим микросаккадным тестом, я нашла состояние квантовой суперпозиции, точно соответствующее психопатии. Высокий результат по опроснику Хейра коррелирует с этим состоянием.
– Серьёзно?
– Более чем. – Она взглянула на часы. – О, чёрт, время! Мне пора бежать. Меня ждут назад в три.
И на этом всё должно было закончиться, но слова словно бы сами выскочили из меня:
– Как тогда насчёт ужина?
Её брови вскинулись, но после пары долгих секунд раздумья она ответила:
– Конечно. Конечно, почему нет?

* * *

Мы с Кайлой договорились встретиться за ужином в восемь вечера, что оставляло мне почти пять свободных часов, которые я снова-таки решил потратить на проверку своих воспоминаний. Мы с ней начали встречаться лишь в марте 2001-го, так что с новогодней ночью она мне помочь не могла, но, возможно, мог кое-кто другой.
Полагаю, нужную мне информацию можно было найти где-то в Интернете, но ничто не сравнится с живым человеческим участием. Поэтому по возвращении в офис в Дафф-Роблин-Билдинг я позвонил, чтобы убедиться в наличии нужного мне человека на месте, и отправился по Дайсарт-роуд в офис Салли Махаффи, которая преподавала метеорологию на факультете с неуклюжим названием «Факультет окружающей среды, Земли и ресурсов». Зимой такая прогулка была бы омерзительной, но в мае здесь довольно приятно, если не ступать в помёт бродящих повсюду канадских гусей.
Внутри Уоллес-Билдинг был оформлен в стиле «тинкертой» – повсюду красные, зелёные и жёлтые трубы, а туалеты – причудливые автономные модули, похожие на внесённое внутрь здания деревенское отхожее место. Офис Салли располагался в коридоре, раскрашенном от пола до потолка, включая двери, в ярко-жёлтый цвет; я шёл по нему, и казалось, что я попал в тюбик с французской горчицей.
Вообще в университете масса преподавателей, с которыми я незнаком, но с Салли мы пересекались несколько раз в её роли казначея Преподавательской ассоциации. Ей за шестьдесят, и волосы у неё очень подходящего цвета грозовой тучи.
– Здравствуйте, – сказал я, входя. – Спасибо, что нашли для меня время.
К стене её офиса был привинчен металлический стеллаж, на котором она устроила выставку винтажного метеорологического оборудования; я испытал внутреннюю гордость от знания того, что вот этот пропеллер с чашечками – анемометр.
– Да без проблем, – ответила Салли, вставая с кресла – и почти не став при этом выше. – Чем могу помочь?
– Я ищу кое-какие старые данные о погоде.
– Насколько старые?
– За 2001 год.
В её голосе прозвучало явное облегчение.
– На прошлой неделе ко мне приходил студент с исторического за отчётом о погоде во время ключевой битвы Войны 1812 года. Пришлось объяснить бедолаге, что архивы канадского Министерства окружающей среды ведутся не настолько  давно. – Она уселась перед компьютером и начала быстро печатать двумя шишковатыми пальцами. – Место?
– Калгари.
– Аэропорт или центр?
– Думаю, центр.
– Дата?
– Первое января, после полуночи, где-то два часа ночи.
Она с минуту работала молча. Над столом висела политическая карикатура с тремя растерянными стариками в мешковатых штанах для гольфа на островке нескольких футов в диаметре посреди бескрайнего моря. Подпись: «Отрицатели глобального потепления на пенсии во Флориде».
– Готово, – сказала она, разворачивая монитор ко мне.
На экране было так много данных – метеорологи, по-видимому, измеряют целую кучу того, что обычным людям не нужно, – что мне понадобилось какое-то время, чтобы разобраться. Но в конце концов я нашёл, что искал: «Снегопад». 
– Вот это странно, – сказал я, тыча пальцем в экран. – Вы уверены, что это та самая дата?
Она показала мне на экране дату; время также было правильное.
– Вы можете показать мне предыдущий час и последующий?
Она кивнула. В отчёте за час ночи тоже стояло «Снегопад». В три часа ночи – «Обильный снегопад».
– Но небо было кристально чистое, – сказал я. – Я ведь помню.
– Я на своём веку видела много удивительных погодных явлений, – мягко сказала Салли. – Торнадо, тройное солнце, град размером с грейпфрут. Но я никогда не видела, чтобы снег падал с безоблачного неба. Вы уверены, что правильно помните дату?
– Да.
– И год тоже? Я только в феврале отучилась писать «2019».
– Да, – сказал я, – насчёт даты я уверен. – Я так ясно помнил звёзды в ту ночь, Орион низко над горизонтом на юго-западе. Я знал звёздное небо буквально как свою ладонь; зимой Орион виден в Калгари именно в это время ночи. По крайней мере когда небо ясное.
Мне пришлось ухватиться за край Саллиного стола, чтобы не упасть.

9

Двадцать лет назад  
Менно Уоркентин был дружен с Домиником Адлером, уроженцем Торонто, который возглавлял в университете кафедру аудиологии имени Бев Геддес. Они играли в ракетбол раз в неделю; Доминик, несомненно, играл лучше.
– Равновесие, мальчик мой! – восклицал он, беря отскок, ошеломивший Менно. – А всё равновесие во внутреннем ухе!
Менно недавно купил ракетку из углеродного волокна в напрасной надежде, что качественный инвентарь компенсирует его недостаток координации. Он подал, и жилистый Доминик с силой вернул мяч. Менно предсказуемо промазал. Идя за мячом, он сказал:
– Я сегодня проходил мимо твоей лаборатории. Видел, как тебе привезли целую тележку нового оборудования. – Он рассеянно бросил мяч в направлении Доминика.
Доминик подал, и Менно удалось вернуть мяч трижды, прежде чем промахнуться. Когда Менно вновь отправился за мячом, Доминик сказал:
– Да, мы получили большой исследовательский грант.
– От кого?
Доминик опустил ракетку и жестом подозвал Менно поближе.
– От МО.
В спорте Менно, может быть, и не блистал, но в играх на знание всякой всячины типа «Своей игры» был просто богом.
– В Канаде это называется МНО. Министерство Национальной Обороны.
– Да, это так, – согласился Доминик. – Но я говорю не про канадское министерство. Я говорю про американское – про Пентагон.
– Ка-чинг , – сказал Менно.
Доминик улыбнулся.
– Он был государственным казначеем при династии Мин?
– Ха-ха. И чего хотят американцы?
– Жизни, свободы и стремления к счастью, – ответил Доминик. – Но с этим у них пока не выходит, так что они решили ограничиться боевой аудиосистемой, которая позволит солдатам слышать, невзирая на взрывы и миномётный огонь. Мой отдел собирается её для них разработать.
– А ты не можешь сделать то же самое, что делают те новомодные звукоподавляющие наушники?
– Да, конечно, – сказал Доминик, – это самая лёгкая часть. Трудная – это микрофон. Последнее, что нужно солдату, – это орать в микрофон, пытаясь перекричать взрывы. Неприятель может услышать.
– «Неприятель», – усмехнулся Менно.
– Ну да, с кем поведёшься… – Доминик подбросил мяч в воздух и послал его ракеткой в стену, испещрённую следами прошлых ударов.
– И как продвигается проект? – спросил Менно, отбив мяч.
Доминик даже не попытался перехватить; просто позволил мячу пронестись мимо.
– Да никак. Практически невозможно расслышать шёпот, когда вокруг рвутся бомбы.
Менно взглянул на висящие за защитной решёткой стрелочные часы. Их время почти закончилось.
– Ну, это неправильный подход к проблеме.
Доминик подобрал мяч и двинулся к двери в боковой стене.
– Что ты имеешь в виду?
– Проблема в том, что ты пытаешься уловить звук. Не нужно этого делать.
– Нам нужно слышать, что они говорят.
– Вовсе нет, – возразил Менно. – Вместо этого перехвати фонемы в момент, когда они формируются в мозгу. Распознай их специальным сканером. Таким образом, говорящему вообще не потребуется что-либо говорить – стало быть, нечего подслушивать. Он просто имитирует слова. Произносит он их или нет – для участка мозга, где это происходит, никакой разницы; они всё равно должны следовать в нужном порядке. Вытащи их оттуда, а потом на принимающей стороне синтезатор голоса снова превратит их в звуки.
Брови Доминика поднялись до самых залысин.
– И это будет работать?
Менно улыбнулся.
– Кто ж знает? На самом деле само существование такого участка мозга – чистое предположение. Но когда я говорю тебе телефонный номер и ты пытаешься не забыть его до тех пор, пока не запишешь, ты повторяешь и повторяешь его в голове, верно? Где-то есть буфер, содержащий данные, которые ты повторяешь. Просканируй этот буфер и достань оттуда звуки, которые не были  произнесены вслух. – Менно улыбнулся. – По крайней мере должна получиться неплохая статья.
– Только опубликовать её будет нельзя. Все работы ведутся под соглашением о неразглашении.
– Ха. А насколько большой грант?
– Двести пятьдесят тысяч долларов. Американских. Хочешь поучаствовать?
Менно больше привык к грантам Канадского совета по социальным наукам и гуманитарным исследованиям, которые ограничивались пятью цифрами, а то и четырьмя. Но Министерство обороны! Менно был меннонитом. Идея работы на армию была ему отвратительна, и если его собратья по церкви узнают, то последствия будут весьма тяжёлыми. Однако публикаций не будет, и в самом деле это ведь не разработка оружия, нет же. Просто интересное психологическое исследование – с гигантским бюджетом.
– О’кей, – ответил наконец Менно. – Я в игре.

* * *

– Не понимаю, – сказал Доминик несколько месяцев спустя. – Всё работало отлично с первыми двумя подопытными. Почему не работает с этим парнем?
Менно считал, что «отлично» было существенным преувеличением. Они действительно научились доставать из мозга непроизнесённые фонемы, но всё ещё имели большие проблемы с тем, чтобы отличить их друг от друга. Отличить «та» от «да», похоже, было вообще невозможно, хотя Менно полагал, что они могли бы написать программу, которая делала бы правильный выбор на основе предшествующих и последующих фонем. Но прежде чем отличать фонемы друг от друга, их сначала следовало обнаружить, что превратилось в сущий кошмар в случае с этим добровольцем-второкурсником с курса экспериментальной психологии, который вёл Менно.
Доминик и Менно находились по другую сторону стеклянной стены от подопытного, рыхловатого паренька-украинца по имени Джим Марчук. Менно нажал кнопку интеркома.
– Джим, попробуй снова. Какую фразу ты только что думал? Произнеси её вслух.
– «Пройти по жизни в нынешнем мире – значит отдать всё, что есть».
– Так, всё верно. Теперь снова – но про себя, хорошо? Снова и снова.
Менно знал, что гарнитура большая и неудобная и слишком громоздкая для применения в бою. Она состояла из модифицированного футбольного шлема с десятком прикреплённых к нему электронных устройств, каждое размером с колоду карт, и толстого пучка проводов, соединяющих их с аппаратурой, установленной на столе позади кресла, в котором сидел Джим. Но, если они сумеют заставить прототип работать, миниатюризация и подгонка будет уже задачей инженеров Минобороны.
Менно и Доминик пялились в дисплей осциллоскопа, показывающий реконструкцию сигналов, переданных гарнитурой. График выглядел как толстая полоса, занимающая почти всю высоту экрана; это было больше похоже на белый шум, чем на что-то осмысленное.
Дом постучал пальцем по висящим на стене над осциллоскопом распечаткам двух предыдущих подопытных. На них была единственная хорошо различимая линия с чёткими всплесками и провалами. Под графиком он записал красным маркером фонемы, соответствующие паттернам.
Менно покачал головой:
– Не могу даже сказать, когда он заканчивает одно повторение и начинает следующее.
Доминик потянулся к кнопке интеркома.
– Джим, спасибо. Теперь просто помолчи минуту, хорошо? Ничего не говори, ни вслух, ни про себя. Просто сиди спокойно, ладно?
Джим кивнул, и Доминик с Менно снова повернулись к осциллоскопу, который показывал такую же активность, как и раньше.
– Откуда, по-твоему, приходит этот шум? – спросил Доминик.
– Не знаю. Ты уверен, что оборудование не перегревается?
Доминик ткнул пальцем в экран телеметрии.
– С ним всё в порядке.
– Ладно, может быть, этот пацан просто уродец. Давай проверим ещё кого-нибудь.

* * *

Менно был одет в тяжёлое зимнее пальто; на Доминике была ярко-синяя лыжная куртка, на которой всё ещё висел пропуск на подъёмник с горнолыжного курорта. Было три часа дня, стояла морозная погода, и солнце уже было на полпути к горизонту. Они шли вдоль Мемориальной Авеню Вязов, высаженной деревьями с обеих сторон дороги, которая вела из кампуса Форт-Герри к шоссе Пембина. Менно любил деревья и ненавидел войну. Будучи психологом, он понимал, что конкретно эта часть университета является физическим воплощением когнитивного диссонанса, который он ощущал, работая на Минобороны. Авеню Вязов в 1922 году была посвящена студентам и сотрудникам Сельскохозяйственного колледжа Манитобы, погибшим в Первой мировой войне; два с половиной года назад, в 1998-м, это посвящение было распространено также на павших во время Второй мировой и Корейской войн.
– Пентагону не понравится микрофон, которым сможет пользоваться только половина его солдат, – сказал Доминик; вместе со словами изо рта вырывались клубы пара. – По какой-то причине он не работает с некоторыми людьми; я теряюсь в догадках, почему они производят весь этот шум у себя в слуховой коре. Ну, то есть, если бы они жаловались на звон в ушах, это имело бы смысл. Или если бы слушали супергромкую рок-музыку или что-то вроде этого. Но эффект, похоже, совершенно случаен.
Менно задумался над этим, когда они шли мимо каменной плиты с табличками посвящения.
– Нет, – сказал он в конце концов. – Не совсем случаен. Ты прав в том, что у большинства из нашей группы подопытных нет этого фонового шума, однако если рассмотреть только подопытных из групп, где преподаю я (Джим, Татьяна и остальные), то у большинства из них шум есть, и…
– Что?
Менно продолжал идти, скрипя утоптанным снегом под ботинками.
– Фоновый шум… – сказал он, осторожно следуя за идеей, словно она была кроликом, который удерёт, если его спугнуть. – В слуховой коре… – Его сердце забилось быстрее. – Наблюдаемый преимущественно у изучающих психологию.
– Ну, я всегда говорил, что студенты-психологи несколько странные.
– Тут дело в другом, – ответил Менно. – Психология привлекает определённый тип студентов: тех, которые пытаются разобраться в себе. Это, знаешь ли, дешевле, чем ходить к психотерапевту.
Новое облако замёрзшего выдоха:
– И что?
– А то, что они, очевидно, всё время о чём-то размышляют, что-то переживают, чему-то удивляются. – Он почувствовал, как приподнявшиеся брови сталкиваются с краем вязаной шапочки, и понизил голос, словно, если говорить тише, идея покажется менее безумной. – В фоновом режиме… Это не шум. – Он покачал головой. – Это… Господи! Это внутренний монолог  – поток сознания! Это постоянный фон нормальной жизни, все те вещи, о которых ты думаешь про себя:
Интересно, что на обед? Вот те на, сегодня что, четверг? Надо не забыть заехать в магазин по пути домой.  Эти мысли – артикулированные мысли – тоже состоят из фонем. Они никогда не произносятся даже шёпотом, даже одними губами. Но это всё равно слова, состоящие из фонем. Так что вопрос не в том…
– Вопрос не в том, – подхватил Доминик, неожиданно останавливаясь под голыми древесными ветвями, – почему у некоторых людей есть  фоновый шум в слуховой коре. Вопрос в том, почему у большинства людей его нет .

10

Наши дни  
Я вошёл в лекционный зал в очень удачно названном Тайер-Билдинг ; ряды первокурсников поднимаются передо мной почти к потолку. Некоторые выглядят как огурчики даже сейчас, в этот ступорный утренний час, но у большинства на лицах до сих пор следы безуспешных попыток проснуться. Тим Хортонс явно сделал сегодня утром отличный гешефт: у половины студентов на откидных столах его красные картонные стаканы с кофе. 
Я засунул руки в карманы своих чёрных джинсов и прошёл к кафедре. 
– Итак, дамы и господа, начнём с шутки. Остановите меня, если вы её уже слышали. – Я улыбнулся и дождался, пока всё их внимание сконцентрируется на мне – по крайней мере внимание тех, кто обычно его проявляет. – Такой вопрос: почему дорога была перейдена утками? 
Я продолжал улыбаться, но никто не смеялся. Через несколько секунд я заговорил снова: 
– Тяжёлая публика, – эта реплика по крайней мере заслужила несколько смешков. – Кто предложит концовку? 
Девица европейской внешности с длинными рыжими волосами в третьем ряду начала было говорить: «Чтобы попасть на…», но замолчала, по-видимому, сообразив, что этот ответ подходит к нормальной формулировке вопроса «Почему утки перешли дорогу», а в данном случае лишён смысла. 
Я пробую снова: 
– Кто-то ещё? Почему дорога была перейдена утками? 
Азиатского вида парень в пятом ряду складывает руки на обтянутой футболкой «Виннипег Джетс» груди. 
– На это невозможно дать ответ, профессор Марчук. 
– Почему? 
Тон его голоса указывает на то, что свой ответ он тщательно обдумал. 
– Ну у нас ведь занятие не по английской словесности, – это тоже заработало несколько смешков, – однако ваша шутка в пассивном залоге. В ней не происходит никакого намеренного действия, поэтому некому присвоить мотивацию типа «чтобы попасть на ту сторону». 
– Именно! – сказал я обрадованно: я всегда радуюсь, когда занятие хорошо стартует. – И ты прав – мы тут не английским занимаемся, а психологией. Так что позвольте познакомить вас с одной из базовых психологических концепций, а именно с понятием агентивности – субъективного осознания того, что вы инициируете действия и сами их выполняете. А потом мы поговорим о том, почему, хотя мы все считаем себя обладающими агентивностью, вполне может быть, что это не так… 
Я вернулся домой, принял душ, надел бордовую рубашку и чёрные слаксы и поехал на Форкс. По дороге я снова слушал «Си-би-си»; шёл выпуск новостей «Мир в шесть часов».
– …ошеломляющая новость о том, что лидер Новой Демократической партии принял решение не переизбираться на новый срок, – говорила Сьюзан Боннер. – Мы связались с политическим аналитиком Оттавы Хэйденом Тренхольмом. – Мистер Тренхольм, что вы можете сказать по поводу данного заявления? 
Мужской голос с едва заметным приморским акцентом:
– НДП была лидером выборной кампании 2015 года, однако серьёзно споткнулась под руководством Тома Малкера, своего лидера на тот момент. И пришедший ему на смену также не сумел ничем удивить. Но если они найдут кого-нибудь, способного повести за собой людей с разных краёв политического спектра, новые демократы смогут получить немало интересных преимуществ. Конечно, они безуспешно занимаются поисками подобной личности с тех пор, как в 2011 году скончался Джек Лейтон… 
Я припарковал машину и вышел на прохладный вечерний воздух. Я заказал для нас столик в «Сиднис», престижном ресторане, разместившемся в столетнем здании бывшего паровозного депо Трансканадской железной дороги. Кайла уже была там, когда я вошёл (мне начинала нравиться её пунктуальность), и – как это мило! – уже попросила официантку принести вегетарианское меню для меня. Нам достался большой стол у полукруглого окна с видом на слияние Ред-Ривер и Ассинибойн. На Кайле были переливающийся синий топ и серые брюки.
– Итак, – сказал я, когда мы сделали заказы, – за ланчем ты рассказывала о квантовой физике сознания.
Она отпила вина.
– Это так. Я работаю в паре с Викторией Чен. Как я уже говорила, она разработала систему, способную обнаруживать квантовую суперпозицию в нервной ткани.
– Я, конечно, не физик, но я как-то не думал, что квантовые эффекты вроде этого происходят в живых организмах.
– О, они определённо присутствуют в некоторых биологических системах. К примеру, мы с 2007 года знаем, что существует квантовая суперпозиция в хлорофилле. Энергетическая эффективность фотосинтеза – девяносто пять процентов, а это лучше, чем всё, что мы способны спроектировать. Растения достигают её, используя квантовую суперпозицию, чтобы испробовать сразу все возможные пути между светочувствительными молекулами и протеинами, являющимися центрами реакции, так что энергия всегда перекачивается по наиболее энергоэффективному маршруту; это пример биологических квантовых вычислений. Вики интересовало, как растениям удаётся это делать при комнатной температуре; мы вынуждены охлаждать наши квантовые компьютеры до температуры лишь на долю градуса выше абсолютного нуля, чтобы получить суперпозицию. Ну а я, как я упоминала за ланчем, давно интересовалась моделью Пенроуза-Хамероффа, которая утверждает, что именно квантовая суперпозиция в микротрубочках нейронной ткани порождает сознание. Так что я убедила Вики позволить мне испытать её методику на людях, чтобы посмотреть, действительно ли в человеческом мозгу присутствует квантовая суперпозиция.
– И?
– И представь себе, она там действительно есть. Не совсем то, что предлагали Хамерофф и Пенроуз, но это определённо открывает новое направление для исследований. – Она издала радостный вздох. – Подозреваю, что нам с Вики придётся поделиться нобелевкой с одним из них – одну нобелевку присуждают максимум троим, так что Стюарту и Роджеру придётся решить между собой, кто из них станет лауреатом.
– Ха.
– Видишь ли, они думали, что сознание существует в моменты коллапса из суперпозиции в состояние классической физики, что каждый момент такого коллапса – это момент сознания, сорок или около того в секунду. Это была интересная теоретическая модель, когда они её предложили в 1990-х, однако Виктория показала, что суперпозиция в микротрубочках, в отличие от любых других структур тела, поддерживается неограниченно долго – вероятно, это их постоянное свойство.
Я нахмурился.
– Но я думал, что квантовая суперпозиция – хрупкая штука. Разве она не распадается?
– Насколько мы можем утверждать, нет. Никогда – по крайней мере пока человек жив.
– И почему?
– Вики называет это «инерцией запутанности», и, я бы сказала, это революционное открытие, достойное собственной Нобелевской премии. Видишь ли, единственный электрон декогерирует очень быстро, выпадая из суперпозиции, однако бесчисленные триллионы электронов одного и того же мозга по какой-то причине спаяны друг с другом способом, не предусмотренным квантовой теорией, и поэтому здесь действуют законы вероятности. В любой момент времени любой из них может «захотеть» декогерировать в классическое состояние, но этого не произойдёт, пока того же не «захочет» большинство из них. Компьютерное моделирование показывает, что такое пороговое состояние никогда не достигается – по крайней мере при нормальных условиях. Внешняя сила – скажем, анестетик – способна заставить суперпозицию декогерировать, но в отсутствие чего-то подобного суперпозиция не коллапсирует никогда. Просто продолжает существовать.
Я сделал потрясённое лицо.
– Она это уже опубликовала?
Кайла покачала головой:
– Статья на стадии реферирования в «Нейроне».
– Должно быть, интересная будет работа.
– Я пришлю тебе препринт. Но это только первая из серии статей; у нас выходит ещё одна в «Физика жизни: обзор».
Я отхлебнул вина из своего бокала.
– Да? И о чём она?
– Пенроуз предположил, что каждая макромолекула тубулина имеет одну двудольную гидрофобную полость с одним-единственным свободным электроном. Однако он также мимоходом заметил, что может быть и множество  гидрофобных полостей с одним электроном в каждой. И это как раз то, что мы с Вики открыли: оказалось, что на самом деле в каждой макромолекуле тубулина три  такие полости.
– И что это дает?
– Все макромолекулы тубулина в мозгу квантово запутаны, то есть пребывают в одинаковом состоянии: комбинация суперпозиционированных и классических электронов одна и та же во всём тубулине мозга конкретного человека.
– О.
– Это значит, что каждый человек пребывает в одном из восьми возможных состояний: все три полостных электрона в классическом состоянии, все три в суперпозиции или ещё шесть комбинаций, когда один или два электрона в классическом состоянии, а остальные в суперпозиции.
– Круто.
– Спасибо. Так вот, мы считаем, что не имеет значения, какой именно электрон в суперпозиции, а какой – нет: электроны, как и все субатомные частицы, взаимозаменяемы. Так что на самом деле есть лишь четыре  состояния вместо восьми: нет электронов в суперпозиции; любой из трёх в суперпозиции, любые два в суперпозиции и все три в суперпозиции. Другими словами, классическое состояние и три состояния с квантовой суперпозицией: Q1, Q2 и Q3.
– Понятно.
– И ты мне понадобился из-за состояния Q2; именно здесь моя работа пересеклась с твоей. Я прогнала через Викин ускоритель несколько сотен добровольцев – тест занимает совсем немного времени – и обнаружила, что у каждого из них хотя бы один электрон находится в суперпозиции.
Никто не показал классического состояния: у всех либо Q1, либо Q2, либо Q3. И каждая из этих трёх когорт меньше предыдущей; их численности соотносятся как 4:2:1, каждая следующая группа вдвое меньше предыдущей. Примерно у шестидесяти процентов наших подопытных в суперпозиции только один электрон; у тридцати процентов – два, и где-то у пятнадцати в суперпозиции все три электрона.
– Полагаю, это как с жонглированием, – сказал я. – Один шар держать в воздухе легко, два – уже тяжелее, три – не у каждого получится.
– Да, мы тоже об этом подумали. Предположим, что эта пропорция верна для всего человеческого рода. Пусть на Земле живёт семь миллиардов человек – на самом деле ближе к 7,7, но предположим, что пропаганда сексуального воздержания принесла плоды, и округлим, – получается, что в первой когорте четыре миллиарда человек, во второй два миллиарда, и в третьей всего один.
– Так.
– И меня заинтересовало, – продолжила Кайла, – а нет ли каких-то физиологических различий между тремя когортами? Так что я организовала стандартное пятифакторное тестирование показателей личностных качеств для каждого испытуемого, и – бинго!  – все наши Q2 дали результаты, коррелирующие с психопатией.
– А-а, – до меня наконец-то дошло. – Ты получила триаду маркеров возможности психопатии: низкая добросовестность, низкая общительность и высокая экстравертность.
– Именно! Получила практически тот же результат, применив HEXACO, так что мы перешли к личностному психопатическому опроснику Лилиенфельда и опроснику Хейра и обнаружили почти полную корреляцию между психопатией и наличием двух суперпозиционированных электронов из трёх – не важно, каких именно. Таким образом мы подтвердили постулат о взаимозаменяемости. Но если у тебя два из трёх, то ты психопат. – Она подняла руку, предваряя вопрос: – Не обязательно буйный, вовсе нет. Это может быть один из тех, кого Хейр называл «змея в костюме» – безжалостный бизнесмен. Тем не менее это явная очевидная связь – как твоя методика с микросаккадами.
– Ты сказала, что около тридцати процентов твоей тестовой группы были Q2?
– Ага, причём мужчин и женщин поровну.
– Мой микросаккадный тест давал такой же процент и такой же половой баланс. А тебя не тыкали носом, как меня, в то, что распространённость психопатии получается гораздо выше общепринятой?
Она улыбнулась.
– Как раз в этом месте нашей статьи мы процитировали тебя, но да, мы ожидаем, что референты из «Физики жизни» прицепятся к нам из-за этого.
Я кивнул. Как, я уверен, было известно Кайле, большинство старых работ оценивали распространённость психопатии от одного до четырёх процентов для мужчин и вдесятеро меньше для женщин. Однако такие результаты получались вследствие особенностей выборки. Взять Кента Киля, одного из аспирантов Хейра, который провёл первое в мире сканирование мозга психопата – отличная работа, надо сказать. Поначалу он проводил исследования в университете Британской Колумбии, где при нехарактерном содействии со стороны канадского Министерства коррекции имел возможность переводить буйных заключённых, показавших высокий результат при тестировании по опроснику Хейра, в больницу, где, в свою очередь, им делали ФМРТ; предпринимаемые при этом меры предосторожности были достойны голливудской постановки.
Однако когда Кента переманили в Йель заманчивым предложением – он запросил вдвое бо́льшую зарплату, чем у его канадских коллег, и получил ответ: «О, мы можем платить и больше», – то он немедленно упёрся в стену. Он надеялся работать с психопатами всего Нью-Хейвена: людьми с криминальным прошлым, но уже отбывшими срок. Однако обнаружил (какая неожиданность!), что психопаты весьма неаккуратно выполняют договорённости об участии в научных экспериментах, а те немногие, что всё-таки приходят, часто оказываются слишком пьяными или настроенными слишком враждебно, чтобы от них была хоть какая-то польза.
Тем не менее одна из глав книги Кента «Психопаты. Достоверный рассказ о людях без жалости, без совести, без раскаяния» открывается смелым заявлением: «Факт: В мире больше двадцати девяти миллионов психопатов». Если прочитать сноску к этому утверждению, выясняется, что это число получено, исходя из предположения, что процент психопатов, сидящих в тюрьмах, в точности соответствует распространённости психопатии среди всего населения, однако за решёткой оказываются лишь достаточно тупые, чтобы попасться. С их способностями к манипулированию и обману психопаты почти наверняка попадаются гораздо реже, чем нормальные люди, – вопреки примеру моего приятеля Девина Беккера.
Опять же Кент утверждает, что мужчин-психопатов вдесятеро больше, чем женщин. Почему? Как же, говорит он, смотрите, в тюрьмах мужчин-психопатов в десять раз больше, чем женщин, – и это правда – но правда и то, что мужчин-левшей в тюрьме тоже вдесятеро больше, чем левшей-женщин, как и рыжеволосых мужчин, и мужчин, которые любят пиццу с анчоусами, – просто потому, что мужчин за решёткой в десять раз больше, чем женщин.
До моей работы и теперь вот Кайлиной никто  не знал, сколько психопатов в мире на самом деле. Двадцать девять миллионов? Нетушки, Кент! Два сраных миллиарда  – тридцать процентов населения Земли, двое из каждых семи человек.
Официантка принесла наши заказы. Когда она отошла, я сказал:
– А что насчёт двух других когорт – ну, с одним электроном в суперпозиции и с тремя?
Кайла пожала плечами:
– Я не смогла найти никакой разницы между Q1 и Q3. Нет; насколько я могу судить, существует лишь два типа сознания, по крайней мере с точки зрения квантовой механики: психопатическое Q2 и нормальное.
– Как ты думаешь, оно наследуется?
– Непохоже, что оно передаётся по наследству. Бывают люди, чьё состояние такое же, как у их родителей, братьев-сестёр или детей, но нельзя сказать, что их непропорционально много. И, насколько мы можем судить, люди не меняют своё состояние – мы провели столько повторных обследований, сколько смогли себе позволить, и не зафиксировали ни одного случая смены когорты.
– Потрясающе, – сказал я. Всё ещё изумляясь обстоятельствам, что снова свели нас вместе после стольких лет, я добавил: – Надо же, как совпало, что мы оба в конце концов заинтересовались психопатией.
В голосе Кайлы блеснул лёд:
– Это не совпадение, Джим.
– Что?
Она уставилась на меня, и я посмотрел ей в глаза – но долго не выдержал.
– Я заинтересовалась психопатией из-за тебя, – сказала она. – Из-за тех ужасных вещей, что ты тогда натворил.

11

Двадцать лет назад  
– Добрый вечер, Джим. Спасибо, что пришёл снова.
В руках Джим Марчук держал пластиковый пакет с зелёным логотипом «Макнелли Робинсон».
– Без проблем, профессор. Хотя я не думал, что кто-то будет работать тридцать первого декабря.
– О, рождественские каникулы – моё любимое время в кампусе, – ответил Менно. – Тишь и благодать. Летом тоже здорово – кампус почти пустой, и погода получше, но в Рождество лучше всего – всё словно вымерло.
– Университеты были бы прекрасным местом, если бы не студенты, – в тон ему ответил Джим.
– Нет-нет-нет, – сказал Менно. – Факультетские дела – вот от чего я готов лезть на стену. Собрания факультета, заседания комиссий, ужин в честь выхода на пенсию такого-то, празднование дня рождения сякого-то. Сейчас же, когда почти все разъехались, можно наконец сосредоточиться.
– Ха, – согласился Джим.
– Ты планировал сегодня куда-то успеть?
– Типа того. Собирались с друзьями к Гарбонзо – потусить, посмотреть Эда-Носка́ во «Фромаже».
– Уверен, что ты говоришь о чём-то осмысленном, – сказал Менно. – Ладно, мы тебя отпустим задолго до полуночи.
– Да я и сам был рад прийти, – ответил Джим. – В общаге как-то тоскливо. Но родители уехали в круиз на двадцатипятилетие свадьбы, так что ехать в наш Коровинск тоже нет смысла.
Вошёл Доминик Адлер с «Марком II» в руке.
– Это не тот шлем, что раньше, – заметил Джим, но в его голосе не было никакой тревоги; он просто поддерживал разговор, и шлем был лучшей темой, чем погода.
– Верно, – согласился Доминик. – Совершенно новая конструкция. – Они надеялись, что использование транскраниального сфокусированного ультразвукового пучка – новой методики стимуляции мозга, с которой экспериментировало Министерство обороны, – позволит усилить фонемы достаточно для того, чтобы они проявились на фоне шумов.
– Здорово, – сказал Джим, протягивая руку за шлемом. К его поверхности были прикреплены различные модули, и вдобавок к тем, что выглядели, как колода карт, были ещё два – по одному с каждой стороны, – похожие на зелёные хоккейные шайбы.
– Надевай, – сказал Доминик.
Джим натянул шлем на голову, и Доминик склонился над ним, изменяя различные настройки.
– Этот сидит плотнее, чем старый, – заметил Джим.
– Да. Мы подумали, что, может быть, в старой конструкции терялась юстировка. – Дом опустил подбородочный ремешок и затянул его. – Ну, как смотрится?
Джим взглянул на Менно, словно ожидая оценки своей внешности, но Менно всматривался в осциллоскоп, который показывал толстую беспорядочную линию пара-слухового сканирования.
– Думаю, всё нормально, – сказал Менно.
– О’кей, – ответил Доминик. Он посмотрел на свои часы с калькулятором, потом добавил: – Иди сядь в соседней комнате, Джим.
Джим вышел в коридор, вошёл в помещение за стеклянной стеной и опустился в крутящееся кресло.
Менно включил кассетный магнитофон, к которому был подключён небольшой микрофон на пластмассовой ножке.
– Проект «Ясность», второй этап, тест номер четырнадцать, тридцать первое декабря 2000-го, 19:49. Выполняют: Доминик К. Адлер и Менно Уоркентин. Испытуемый ДМ.
Менно посмотрел на Дома; тот сказал:
– О’кей. Да будет рок-н-ролл.
Менно кивнул и напечатал «выполнить» на консоли своего компьютера. Он занёс толстый указательный палец над кочергой клавиши «Enter», сделал глубокий вдох и нажал её.
По ту сторону стекла у сидящего в кресле Джима голова откинулась назад, словно он крепко задумался о чём-то, уставившись при этом в потолок.
Менно и Дом обменялись взглядами. Менно остановил программу, затем нажал клавишу интеркома.
– Джим?
Никакого ответа.
– Джим? – повторил Дом, словно молодой человек мог услышать его, даже если не услышал Менно. – С тобой всё в порядке?
– Вот дерьмо, – выругался Менно, показывая на осциллоскоп, демонстрировавший совершенно ровную горизонтальную линию.
Доминик выпучил глаза, и они оба бросились к двери, сделали поспешный разворот в коридоре и ворвались в тестовую камеру.
– Джим! – крикнул Менно, склоняясь над ним.
Доминик наклонил голову Джима вперёд, мягко нажав на затылочную часть шлема. Подбородок молодого человека ткнулся в грудь.
Менно попытался нащупать пульс у Джима на правом запястье. Непривычное к операции, которую он так часто видел по телевизору, его собственное сердце панически заколотилось, но потом ему наконец удалось ощутить ритмичное биение лучевой артерии – размеренное и сильное, с нормальной частотой.
– Это просто обморок.
– Может быть, шлем слишком  тесный? – предположил Доминик и расстегнул подбородочный ремешок, затем стянул шлем с головы и осторожно – в конце концов, он стоил шестьдесят тысяч долларов – положил его на пол. – Возможно, пережало какой-нибудь сосуд.
Менно попробовал ещё кое-что, виденное по телевизору: резко хлопнул Джима по одной щеке, потом по другой.
– Давай, – сказал он. – Просыпайся. – Но Джим никак не отреагировал. Менно поднёс руку к носу Джима и ощутил его дыхание – тёплое и ровное – у себя на ладони.
– Что нам делать? – спросил Доминик.
– Давай спустим его с кресла на пол, пока он не упал.
Они уложили Джима на спину.
– Он не потеет, – сказал Менно. – Дыхание не затруднено. Он просто…
– Без сознания.
– Ага.
– Но остальные, кого мы тестировали, – сказал Дом, – те, у кого обычно нет  внутреннего голоса, – с ними ничего не случалось.
– Верно.
– Так что, – продолжил Доминик с отчаянием в голосе, – какого же хрена он не просыпается?
– Я не знаю, – ответил Менно, – но нам придётся вызвать «Скорую».
– Нет, нельзя этого делать.
– Но он без сознания.
– Будет слишком много вопросов. «Ясность» – засекреченный проект.
– Да, но этот парень…
– Послушай, – сказал Доминик. – Он дышит. Пульс стабильный.
– А что, если он впал в кому? Ему нужно в больницу. Скоро ему понадобится вода. Еда. Туалет, в конце концов.
– Да, но как мы объясним…
– Да плевать! – рявкнул Менно. – Мы не можем за ним ухаживать.
– Мы связаны соглашением о неразглашении.
– Хватит, Доминик! – Менно сделал глубокий вдох. – Хорошо, ладно. Ладно. Давай вынесем его отсюда, из лаборатории. Отнесём вниз, ну, я не знаю… в туалет. Потом скажем, что споткнулись об него, нашли его без сознания. Новый год, всё такое – подумают, что ещё один упившийся студент.
– Пока не возьмут анализ крови.
– Слушай, я не собираюсь просто его бросить. Ты поможешь мне его отнести или нет?
Доминик на секунду задумался.
– Что, если нас увидят?
– Все уже ушли. Давай!
Доминик медлил.
– Да ради бога, Дом. Если я потащу его один, на одежде останется грязь, а след будет вести сюда.
Дом нахмурился, затем нагнулся и подхватил Джима за лодыжки. Менно кивком поблагодарил его и ухватил Джима за руки чуть ниже плеч. Они подняли его так, чтобы пятая точка оторвалась от пола на несколько дюймов, и понесли; Доминик пятился спиной вперёд. На пороге они на секунду опустили Джима на пол, и Доминик открыл дверь. Он убедился, что горизонт чист, затем снова подхватил лодыжки, и они быстро понесли Джима по коридору мимо закрытых дверей; маленькие окошки в них – не более чем тёмные квадраты.
Они как раз проходили мимо женского туалета – дверь в мужской была следующей, – когда Менно услышал стон. Он посмотрел вниз и увидел, что глаза Джима распахнуты и белки́ видны по всей окружности радужки.

* * *

Слух восстановился, и зрение тоже. Вверху двигались флуоресцентные трубки, спрятанные за матовыми панелями. 
Мужской голос: 
– Доминик, стой. – Потом тот же самый голос: – Джим, гмм, ты, э-э… отключился. Как ты себя чувствуешь? 
Требовался ответ – ответ был дан: 
– Я в порядке. 
Руки освободились, ноги тоже. Давление на спину. 
Другой голос: 
– Ты можешь встать? 
Колени согнулись; ладони упёрлись в пыльный пол. Слово «да» было произнесено, пока руки двигались, отряхивая пыль. 
Первый голос: 
– Ты нас насмерть перепугал. 
Тишина. Затем, заполняя паузу: 
– Со мной всё будет хорошо. 
– Да, да, – быстро произнёс второй голос. – Конечно. 

* * *

Через несколько часов после того, как Джим отправился на свое носочно-сырное мероприятие – что бы это ни было, – Доминик с Менно всё ещё были в лаборатории, пытаясь разобраться в том, что произошло. Дом сидел на трёхногом стуле, просматривая распечатки показаний осциллоскопа, демонстрирующие, как шум в слуховой коре Джима пропал в точности в тот момент, когда он потерял сознание. На стене у него за спиной удерживаемая двумя акриловыми скобами висела сувенирная бейсбольная бита – в память о победе «Торонто Блю Джейз» в двух мировых сериях подряд. Менно, прислонившись к противоположной стене, рассматривал её и лениво раздумывал о том, каково быть нетопырём.
Его раздумья были прерваны Домиником, который сказал, казалось, уже в сотый раз:
– Да чёрт возьми, мы ведь только пытались усилить фонемы, чтобы они стали различимыми на фоне внутреннего голоса. Что здесь могло пойти не так?
– Я не знаю.
– Значит, у нас есть люди вроде Джима, – сказал Дом, – у которых есть внутренний голос, и есть другие… как их назвать? Безмонологовые? Невнутриговорящие? – Он покачал головой. – Дурацкие названия.
– Да уж, – тихим голосом подтвердил Менно, но его сердце тревожно затрепыхалось. – Но вообще-то есть общепринятый термин для людей без внутреннего голоса по крайней мере в моей области…

12

Наши дни  
– О’кей, – сказал я, осматривая своих первокурсников, – кто из вас приезжает по утрам в университет на машине? 
Примерно треть студентов подняли руки. 
– Не опускайте руки. Остальные: у кого из вас есть работа, на которую вы ездите на машине каждый день? 
Ещё примерно треть подняли руки. 
– Хорошо. Теперь не опускайте руки, если с вами хоть раз случалось следующее: вы прибывали в пункт назначения – на учёбу, на работу или ещё куда, – не имея никаких воспоминаний о том, как вы вели машину. 
Большинство рук осталось поднятыми. 
– Круто, – сказал я. – Опустите руки. Теперь подумайте вот о чём: вы выполняли сложную работу – вели машину весом более тонны, встраивались в транспортные потоки, избегали столкновений, выполняли требования дорожных знаков, соблюдали правила дорожного движения, – и всё это вы делали без участия сознания; то есть, когда вы делали это, ваш разум был занят другими вещами. 
Рассмотрим другой пример: кто из вас когда-либо, читая книгу – не одну из моих, понятное дело, какую-то другую, – доходил до конца страницы и осознавал, что не имеет понятия, о чём была эта страница? 
И снова поднялось множество рук. 
– Вы можете сказать, что управление машиной (то, что несведущие люди называют мышечной памятью, хотя правильное название для этого «процедурная память») – как и те вещи, которые вы делаете не думая: отбиваете мяч в теннисе или играете на музыкальном инструменте. Но что можно сказать о примере с чтением? Ваши глаза пробегают строчку за строчкой, и на каком-то уровне ваш мозг предположительно распознаёт и обрабатывает слова. Можно разработать базовые тесты, которые покажут, что слова фиксируются. Если на странице упоминается, скажем, дикобраз и вас попросят назвать любое млекопитающее, то вы с высокой вероятностью назовёте дикобраза, несмотря на то что ваш разум витал неизвестно где во время чтения и вы говорите, что не имеете никаких воспоминаний о содержимом страницы. Так что чтение не может быть отброшено как ещё один пример мышечной памяти, когда ваши глаза движутся, ничего на самом деле не видя, однако вы можете читать, не уделяя этому осознанного внимания. 
Я сделал паузу, чтобы дать этой информации усвоиться, потом продолжил: 
– Таким образом, это правда, что иногда вы способны выполнять сложные действия, не уделяя им полного внимания своего сознания. И, логически рассуждая, раз вы способны это делать время от времени, то вполне вероятно, что есть люди, которые делают это всё время. Конечно, мы никак не можем этого видеть, верно? Когда вы читаете, но не усваиваете прочитанное, то никто со стороны не может догадаться об этом. Когда вы ведёте машину, не думая об этом, то, если бы у этого был какой-то внешний признак – скажем, у вас закатывались бы при этом глаза, – можете быть уверены, полиция сразу бы это заметила. Однако такого признака нет. 
Я отхлебнул кофе из стоящей на кафедре чашки и продолжил: 
– И тут мы подходим к одному из знаменитейших мысленных экспериментов в философии. Вообразите себе существо, которое не только всегда ездит на машине, не уделяя внимания процессу, не только всегда читает книги, не задумываясь об этом, но которое делает так всё, ничему при этом не уделяя внимания. С подобным описанием чаще всего ассоциируется имя австралийского философа Дэвида Чалмерса. Он утверждает, что логично представить себе – и подобное представление не содержит внутренних противоречий – целую планету, населённую такими существами: созданиями, в которых горит свет, но никого нет дома, созданиями, которые в буквальном смысле бездумны. – Ещё глоток кофе, и затем: – Кто может предположить, как следует называть подобных существ? 
Мне всегда нравится задавать этот вопрос, и студенты никогда меня не разочаровывают. 
– Политики! – крикнул один. 
– Футболисты! – другой. 
– Почти что угодно было бы улучшением по сравнению с термином, которым мы пользуемся в реальности. Такое существо называется «философский зомби» или «зомби философа». Ужасное название, ведь это не живые мертвецы, они не шаркают, не волокут ноги. В плане поведения они неотличимы от нас. К сожалению, вариант «философский зомби» встречается в литературе гораздо чаще, чем «зомби философа», хотя это и лишено смысла: уж каким-каким, а философским подобное существо будет вряд ли. О, оно может говорить то, что обычно говорят философы («Из А вполне может следовать Б», или «Да, но как вы можете быть уверены, что ваше восприятие красного такое же, как моё восприятие красного?», или «Возьмёте к этому картошку фри?»), но оно просто прикидывается философом. У него не будет никакой внутренней жизни, никакого осознания прожитого. Так вот, поскольку такое существо не имело бы отношения ни к философии, ни к зомби, я предпочитаю для него какое-нибудь нейтральное наименование, например «эф-зэ», каковым и предлагаю пользоваться в дальнейшем. 
Один из студентов, мускулистый парень по имени Энзо, поднял руку. 
– Профессор, если всё это правда – если такое вообще возможно, – то как мы можем определить, что вы – не эф-зэ? 
– И правда – как? – ответил я, блаженно улыбаясь всему классу разом. 

Двадцать лет назад  
– Мы должны попробовать снова, – твёрдо заявил Доминик 2 января 2001 года.
– Ты сбрендил? – возмутился Менно. – Ты видел, что случилось с тем парнем, Джимом Марчуком?
– Именно поэтому мы и должны попробовать снова. Сейчас у нас одна-единственная точка на графике. Мы не можем на её основе делать какие-то выводы.
– Этот парнишка едва не умер. Что, если бы он не пришёл в себя?
– Но он пришёл  в себя. И вообще-то мы даже не уверены, что это наша аппаратура его отключила.
– Ой, да ладно! Это случилось в момент, когда мы активировали шлем. Что ещё  могло послужить причиной?
– Кто знает? «После того» не значит «вследствие того». Но в любом случае, если эффект наблюдается только с ним, мы должны это знать. Я не хочу отменять всю программу из-за единственной неудачи.
– Знаешь, кто ещё так говорил? Генерал Тёрджисон из «Доктора Стрейнджлава» – непосредственно перед концом света.
– Не волнуйся, – ответил Доминик. – Всё будет хорошо. В этот раз мы подготовимся. Никаких больше Лорела и Харди, несущих труп по коридору. Следующего подопытного мы привяжем, так что он из кресла не выпадет – ещё сотрясения не хватало. И если он потеряет сознание – что ж, мы просто сядем и подождём. В конце концов, Марчук очнулся через несколько минут. – Менно на секунду задумался. – Давай попробуем с тем парнем из бизнес-школы, с бегуном. У него тоже есть внутренний монолог; и он из Виннипега, должен быть в городе. Как, говоришь, его зовут?
– Гурон, – нехотя ответил Менно. – Тревис Гурон.

* * *

– Значит, так, Тревис, – произнёс Менно в интерком. – Мы хотим, чтобы ты думал только о тестовом сообщении, хорошо? Только о нём, ни о чём другом. Ты его помнишь?
По другую сторону стекла атлетического вида молодой человек кивнул.
– «Палаш вызывает Дэнни».
– Именно. Просто повторяй это про себя снова и снова, пока я не скажу «начали».
Снова кивок.
Менно занёс палец над клавишей запуска, но замер, не в силах заставить себя нажать её.
Примерно через десять секунд стоящий рядом с ним Доминик пробормотал «Да ради бога», протянул руку и ткнул пальцем во вторую клавишу «Ввод», на числовой клавиатуре, и…
…и голова Тревиса упала вперёд, а его пристёгнутое к креслу тело обмякло.
– Гадство! – сказал Менно, выбегая в коридор и врываясь в соседнюю лабораторию. Он отстегнул шлем и отбросил его в угол комнаты, чтобы не запинаться. Всё было так же, как с Джимом Марчуком. У Тревиса был нормальный пульс – в этот раз Менно нащупал его без труда, – и дышал он тоже нормально.
Вошёл Доминик; Менно бежал сюда со всех ног, Доминик же, похоже, особо не торопился.
– Ну? – спросил Дом, словно интересуясь счётом спортивного матча, который ему был не особенно интересен.
– Без сознания, – ответил Менно. – В остальном в порядке… я так думаю.
– Должно быть, их вырубает фокусированный транскраниальный ультразвук, – сказал Дом, – но я не понимаю почему.
– Мы не должны этого делать, – сказал Менно, чувствуя подступающую тошноту. Он взглянул на часы. – Две минуты.
– Всё будет в порядке.
Менно начал ходить туда-сюда.
– Чёрт, чёрт, чёрт…
Они ждали… и ждали… и ждали – Тревис всё это время спокойно дышал, хотя в уголках полуоткрытого рта начала собираться слюна.
– Всё! – сказал Менно. – Пятнадцать минут. Это втрое больше, чем у Марчука. Мы должны вызвать «Скорую».

* * *

Кайла подбежала к сестринскому посту.
– В какой палате Тревис Гурон?
Медсестра – грузная женщина средних лет – указала на зелёную доску на противоположной стене, где мелом были написаны имена пациентов с номерами палат и именами лечащих врачей. Кайла нашла строчку с Тревисом и побежала по коридору; её низкие каблуки выбивали дробь по раскрашенному цветными полосами полу.
Дверь в палату Тревиса была открыта. У него была кровать с поднимающейся передней частью: она держала его спину в наклонённом на сорок пять градусов положении. Его глаза были закрыты, волосы – тёмные, как и у Кайлы, – в беспорядке. На левую руку поставлена капельница, на указательном пальце правой закреплён датчик монитора пульса. Тревис был одет в больничную распашонку, цвет которой напоминал ополаскиватель для волос, каким пользуются старушки.
– Тревис, – сказала Кайла, подходя к нему с левой стороны.
Никакого ответа.
Вошёл худой невысокий доктор в белом халате.
– Здравствуйте, – сказал он. – Я доктор Мукерджи. А вы?
– Кайла Гурон. Его сестра.
– А, это хорошо. Спасибо, что пришли. Вас уже проинформировали?
Кайла покачала головой.
– Ну, значит, придётся мне, – сказал Мукерджи. – Ваш брат в коме, насколько мы можем судить. Никаких следов травмы или повреждения. Мы сделали ему МРТ – признаков тромбоза или опухоли нет.
– Сколько это продлится?
Мукерджи слегка приподнял плечи.
– Этого мы не знаем. Есть разные стадии пребывания в коме; мы используем так называемую шкалу комы Глазго для оценки моторной, словесной и глазной реакций. К сожалению, ваш брат находится в самом низу – в наихудшем состоянии – по всем трём показателям. Конечно, мы сделаем всё, что можем. Если повезёт, когда-нибудь он очнётся.
– «Если повезёт»? – повторила Кайла. – Да что с ним стряслось? Как он сюда попал?
Мукерджи заглянул в блокнот.
– Его привезла «Скорая», – быстрый взгляд на часы, – пять часов назад. По-видимому, его нашли без сознания в пустой аудитории в Университете Манитобы; на него наткнулся уборщик.
– Что вы делаете, чтобы ему помочь?
– Мы следим за его телесными потребностями. Но вы можете посидеть с ним. Поговорить. Если будет хоть какая-то реакция – он заговорит, повернёт к вам голову или что-то в этом роде, – дайте знать на сестринский пост. Просто потяните за вон тот красный шнур, видите? – Он повернулся и вышел.
Кайла посмотрела на часы; чёрт, она сегодня не успеет в клуб. Стул – обтянутая оранжевым винилом хромированная рама – стоял у стены. Она подтащила его к кровати и поставила рядом со стойкой капельницы. Села.
– Ну же, Трев, – сказала она. – Просыпайся, чёрт тебя дери. Это я, Кайла. Просыпайся.
Он не реагировал. Кайла смотрела на него, вглядывалась в его лицо, чего не делала целую вечность. Она до сих пор думала о нём как о странном угловатом ребёнке – но он вырос в красивого молодого человека с чистой кожей, высоким лбом и…
…и, как она знала, пронзительными голубыми глазами. Но этого сейчас не было видно – веки были закрыты, а глазные яблоки под ними неподвижны, она хорошо это видела. Нет быстрых движений глаз – нет сновидений.
– Трев, ради бога, – сказала Кайла. – Маму удар хватит. Ты же не хочешь, чтобы я её тревожила. Просыпайся, а? – Она помедлила, затем взяла его за руку; рука была тёплой, но висела, как плеть. – Тревис? – сказала она. – Тревис, ты там?

* * *

– Ты поломал шлем, когда бросил его через всю комнату, – сказал Дом.
– Я его не бросал, – ответил Менно, – я просто…
– Да ладно, ты его буквально швырнул .
Может, и так; может, он был очень зол на чёртову штуку и на себя самого.
– В любом случае, – сказал Дом, – если мы собираемся сделать ещё что-то до начала занятий восьмого числа, нам понадобится тот первый парнишка, который упал в обморок. Как его звали? Джим Марчук? Нужно, чтобы он пришёл.
– Зачем? – спросил Менно.
– Чтобы заново откалибровать оборудование. Он единственный доступный из тех, для кого у нас есть результаты прошлых тестов; остальные разъехались на праздники по домам.
– Так он и согласился снова надеть этот шлем после того, что тот с ним сделал в прошлый раз, – не говоря уже о том, что произошло с Тревисом Гуроном.
– Да, наверняка всё дело в транскраниальном фокусированном ультразвуке, – сказал Доминик. – Мы не будем включать эту штуку: она, очевидно, не работает как надо. Но если мы не откалибруем шлем как полагается, любые новые данные по субвокализации будут бесполезны.
– Господи, Дом, ты должен просто закрыть этот проект.
– С чего это? Никто, кроме тебя и меня, не знает о том, что испытуемые падают в обморок.
– Это не обморок , чёрт возьми. Тревис в коме , и, в отличие от Марчука, нет никаких признаков того, что он из неё выйдет.
– Я согласен, что это большое горе, – спокойно сказал Дом. – Но мы наткнулись на что-то огромное, и я не собираюсь просто так это бросить. Нам нужно, чтобы Марчук снова пришёл сюда.
Менно нехотя кивнул:
– Ладно. Думаю, спросить можно.

* * *

– Извини, что пришлось снова тебя потревожить во время каникул, Джим, – сказал Доминик. Он сидел на лабораторном табурете, а Менно стоял, прислонившись к стене.
Насколько Менно мог судить, на Джиме случившееся в прошлый раз никак не отразилось. Он был одет в вельветовые штаны и потрёпанную толстовку с капюшоном с эмблемой «Калгари Стампид».
– Без проблем, – ответил Джим.
– Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? – спросил Менно.
Джима, казалось, озадачил этот вопрос.
– Всё в порядке, спасибо.
Доминик слегка скривился и снова взял разговор в свои руки:
– Хорошо, хорошо. Мы надеялись, ты не будешь против ещё одного испытания в шлеме.
– В новом или старом? Новый мне не слишком понравился.
– Не волнуйся, – сказал Доминик. – Мы, э-э… сделали его посвободнее; он не будет таким тесным, как в прошлый раз.
– Я не знаю, – сказал Джим.
«Разумеется, мальчишка откажется»,  – подумал Менно. Но Доминик продолжал давить:
– Пожалуйста.
Джим нахмурился.
– Это очень сильно нам поможет, – добавил Доминик.
Менно слегка качнул головой. Пустая трата вре…
– Ладно, – сказал Джим, пожимая плечами. – Почему бы и нет?

* * *

– О’кей, Джим, – сказал Дом в микрофон интеркома, глядя на молодого человека сквозь стекло. – Попробуй снова.
– Я пробую, – ответил Джим.
Менно указал на осциллоскоп:
– Фонемы здесь и здесь, видишь?
Дом кивнул.
– Но больше ничего, – сказала Менно. – Попроси его попробовать другую фразу.
– Джим, – сказал Дом, – думай стишок про Шалтая-Болтая. Ну, тот самый.
Джим кивнул, и осциллоскоп показал крошечные всплески на каждом слоге.
Дом посмотрел на Менно:
– Возможно, ты повредил шлем сильнее, чем я думал.
– Нет, – сказал Менно. – Когда я надел его на себя, просто для проверки, он показал обычный внутренний шум. Но мы не можем использовать меня для калибровки, потому что не сохранили мои старые записи.
Дом снова включил микрофон.
– Джим, проверь, плотно ли сидит в гнезде кабель, выходящий из стойки с аппаратурой.
Джим проверил порт RS-232C.
– Как таракан за печкой, – доложил он.
Он замолчал, и у Менно упало сердце при виде ровной линии на фосфоресцирующем экране.
– О боже, – сказал он. К счастью, интерком был отключён: Джим бессмысленно пялился в пространство.
– Мы не виноваты, – быстро сказал Дом.
– Да чёрта с два! – рявкнул в ответ Менно, указывая на горизонтальную линию. – Мы  с ним это сделали. Мы заставили замолчать его внутренний голос.

13

Наши дни  
– Какие «ужасные вещи»?
Кайла посмотрела в полукруглое окно. Солнце село; реки были темны и спокойны, словно извилистые чёрные шоссе. Я дал словам повиснуть в воздухе; она прикусила нижнюю губу. Наконец она снова посмотрела на меня, немного прищурив голубые глаза:
– Ты правда ничего не помнишь? Даже этого?
– Честное слово.
– Послушай, – сказала она. – Я все эти годы немного следила за тобой. Смотрела, что есть про тебя в Интернете, спрашивала общих знакомых, как у тебя дела. И люди всё время отвечали: «О да, Джим. Такой приятный человек!» И ты был  хорошим, когда мы начали встречаться. Внимательным, чутким, заботливым… Так что, когда…
Её голос затих, и она уставилась в стену из светлого кирпича.
– Что? – спросил я.
– Когда ты набросился на меня, это была полная неожиданность, понимаешь? Как мешком по затылку. – Она понизила голос и тихо и печально добавила: – И в прямом, и в переносном смысле.
Я был совершенно ошеломлён; наверняка удивлённо выпучил глаза.
– Боже… мой. Я… Кайла, честное слово, я не… я бы никогда…
Она подняла голову и наконец посмотрела мне в глаза – и не отводила взгляд, сосредоточенно вглядываясь в них, то в левый, то в правый, то снова в левый.
– Ты сам проходил свой тест? – спросила она. – Тот, с микросаккадами?
– Конечно.
– И?
– Я нормален, совершенно. Не психопат.
– Понимаешь, чисто статистически ты можешь оказаться им с вероятностью тридцать процентов.
– Но я не психопат.
Она свела брови и поджала губы.
– Послушай, – сказал я, – что бы ни случилось – что бы я тогда ни натворил, – я очень, очень сожалею. Это должно быть как-то связано с повреждением мозга, из-за которого я потерял память. Но сейчас со мной всё в порядке.
– Ты не можешь этого знать. Всего несколько дней назад – до твоего выступления на том процессе – ты даже не знал, что часть твоих воспоминаний утеряна. Кто знает, что ещё ты мог сделать и забыть?
– Я не психопат, – снова сказал я. – Я могу доказать это с помощью своих очков.
Она снова засомневалась:
– Твой метод, конечно, интересен, но…
– Ладно, ладно. Предпочитаешь свой? Давай тогда так. Я бы с удовольствием поглядел на этот твой синхротрон, а ты сможешь проверить меня сама. Сколько до Саскатуна, часов десять на машине?
– Восемь, если гонять, как я, но серьёзно, Джим, в этом нет необходимости.
– Да ну, у меня сейчас всего пара летних курсов. Последнее занятие заканчивается в час дня в четверг, а ты сказала, что как раз в это время собираешься домой. А следующее занятие у меня только в восемь утра в среду, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринуждённо. – Мы могли бы сделать это в выходные. Да и смена за рулём тебе не помешает.
Это предложение явно застало её врасплох.
– Но, э-э, а как ты тогда вернёшься домой?
– На автобусе. Или поездом.
Она посмотрела в темноту за окном, потом медленно повернулась ко мне.
– Хорошо, договорились. Почему нет? Но должна предупредить: по субботам я хожу к Тревису.
Меня самого удивило, как трепыхнулось у меня сердце, но Кайла умна и красива; удивительно ли, что у неё есть мужчина?
– О. Э-э… ладно.
– Можешь пойти со мной, если хочешь. Как в старые времена.
Господи! Это ж сколько всего я забыл!
– Э-э… не хотелось бы быть пятым колесом…
На мгновение она опешила.
– Ты правда не помнишь, да? Тревис – мой брат.
– О!
– Мы навещали его здесь, в Виннипеге, когда были вместе. – Она заметила непонимание у меня на лице. – Он в коме, уже много лет.
– Что случилось?
– Никто не знает. Его нашли без сознания. Но без всяких повреждений – то есть он не споткнулся и не ударился головой.
– М-да.
– Он был таким сильным, и не только физически. Он был… как кирпич, понимаешь? Ему было четырнадцать, когда у отца диагностировали рак лёгких. Мама была в полном раздрае, но Тревис – он стал для неё столпом силы. – Она помолчала. – Мы с Тревом выросли в Виннипеге, но, когда я получила работу на синхротроне, я перевезла его и маму в Саскатун. – Она слегка пожала плечами: – Тревису всё равно, а мама рада быть поближе к внучке; она присматривает за Райан, когда я не могу.
– Должно быть, очень удобно, что она живёт с вами.
– Моя мама? Нет, нет. Ей всего шестьдесят два. У неё своя квартира. Она независимый графический дизайнер, работает на дому. А Тревис в специальном заведении. Я прихожу к нему каждую субботу утром и час сижу с ним. – Она грустно улыбнулась. – Прям как сеанс психотерапии. Я рассказываю ему, как прошла неделя, пересказываю сплетни, говорю, что в голову придёт. Я уже давно потеряла надежду, что он ответит, но…
– Да, – сказал я. – И в общем, я буду рад составить тебе компанию в субботу, если ты этого хочешь.
– Спасибо. Я понимаю, что нет почти никакой разницы, приду я или нет, но… – Она пожала плечами. – Я должна это делать.
Я кивнул.
– Некоторые люди в состоянии минимального сознания или в псевдокоме осознают, что к ним пришли, и ценят это, даже если не могут никак отреагировать.
– И некоторые пациенты в этом заведении, без сомнения, в состоянии минимального сознания. Но не Тревис.
– Да?
– Какое-то время назад я попросила привезти его в «Источник Света». Засунула его на каталке под пучок СусиQ – это сокращённо «суперпозиционная система квантовая». Вики провела тестирование. – Кайла вздохнула. – Вместо него под эмиттером могла лежать глыба гранита – ничего бы не изменилось. – Она пожала плечами: – Да, да, сначала учёный, сестра потом. Собственно, так мы и подтвердили свои представления о классическом состоянии: отсутствие суперпозиции означает полное отсутствие сознания.
Мне не хотелось показаться бесчувственным, но позиция утилитаризма в подобных случаях совершенно прозрачна.
– Тогда почему ты, э-э…
– Не выдернула трубку?
– Ну… да.
Она слегка повела плечами:
– Он мой брат. – Я не смог придумать хорошего ответа и потому промолчал. Но она после паузы продолжила: – Я знаю, что он не страдает: он не способен испытывать боль. И в конце концов, где жизнь, там надежда.
Я уставился в полукруглое окно; радиальные переплёты делали его похожим на полузатопленный корабельный штурвал. Безупречно одетый официант положил на стол счёт и исчез; я расплатился, потому что Кайла оплачивала ланч. Кайла остановилась в «Инн на Форкс», почему я и выбрал «Сиднис». Я проводил её сотню метров до отеля.
«Инн» был пятиэтажным отелем, по-видимому, довольно фешенебельным. Я несколько раз бывал в вестибюле, но никогда – в номерах, и сегодня вечером ничто не предвещало изменений в этом плане. Лифты были рядом со столом портье и не позволяли уединиться, хотя шум декоративного водопада создавал звуковую завесу.
– Ты правда хочешь поехать в Саскатун? – спросила Кайла, поворачиваясь ко мне.
– Без сомнений, – ответил я. – И… о чёрт!
– Что?
– Забыл! Чёрт! Мне же надо появиться в КМПЧ в четверг в четыре.
– Появиться где?
– В Канадском музее прав человека. – Я указал на северную стену, надеясь, что она сможет представить себе то, что за ней находится. – Это такое круглое здание из стали и стекла в том направлении. Они устраивают приём, посвящённый циклу лекций, а я в совете директоров, так что…
– А ты можешь привести подругу?
Моё сердце пропустило удар.
– Э-э… конечно. Конечно, могу.
Она нажала кнопку лифта.
– Я надеялась его посетить в этот приезд, но возможности не подвернулось. Так что давай сходим. И поедем в Саскатун сразу после приёма.
– Замечательно! Спасибо.
Приехал лифт. Она секунду помедлила, потом быстро меня обняла и вошла в лифт.
Я вышел сквозь раздвигающиеся стеклянные двери в тёплый летний вечер. Я нечасто бываю на Форкс, но, когда бываю, обязательно обхожу вокруг Ооденского праздничного круга – амфитеатра шестидесяти метров в диаметре и двух с половиной в глубину. На равном расстоянии друг от друга вдоль периметра стоят восемь стальных арматур, напоминающих ящериц-киборгов с поднятыми к небу длинными хвостами. К каждому из хвостов приделаны несколько наблюдательных колец, в которых в определённые дни и часы, указанные на информационной табличке, видны определённые звёзды. С помощью западной арматуры, к примеру, можно найти Альтаир, Бетельгейзе, Регул и Процион. В промежутках между монолитами красного камня видно восходящее солнце в дни равноденствий и солнцестояний; я сам иногда участвовал в акциях ККАО, объясняя это туристам. Ночью это место приобретало восхитительный зловещий колорит – его часто использовали как место встречи ежегодного виннипегского Марша зомби.
Я брёл вдоль поросшего травой периметра, засунув руки в карманы, и размышлял.
Кайла сказала, что я её ударил. Я! Я никогда никого не бил  – по крайней мере взрослым. Даже ребёнком это было не в моём характере, с тех самых пор…
Да. 
Когда мне было восемь или девять, я подрался на стоянке школы с Ронни Хендлером, мальчишкой моих лет, который напал на меня безо всякой причины (нет, правда, какую же чушь несут учителя, утверждая, что нужны двое, чтобы затеять драку), и, к моему собственному удивлению, придя в подпитанную адреналином ярость, я сумел сбить Ронни с ног, и я был такой злой, такой бешеный из-за того, что не могу дойти до школы без того, чтобы ко мне не прицепились из-за… чего? Моих шортов? Стрижки ёжиком? Ушей? А чёрт его знает!
Когда Хендлер оказался на земле, я подпрыгнул, в прыжке согнулся, свёл подогнутые колени вместе, и я был готов упасть ему прямо на голову, которая лежала щекой на асфальте, и знал – даже в восемь лет я знал,  – что если я продолжу начатое, если продолжу путь по выбранной траектории и ударю его коленями, то могу расколоть ему череп и, может быть, даже убить его.
И в эту долю секунды, всё ещё вися в воздухе, я изменил положение, отчего изменилась и траектория. Мои голые коленки впечатались в асфальт рядом с головой Ронни; адская боль, кожа ужасно ободрана – но Хендлер выжил. Я беспокоился – не столько из-за него, сколько из-за последствий того, что произошло бы, заверши я задуманное, – и знал, что крики «Он первый начал!» не помогли бы ничем, если бы он лежал тут, истекая кровью. Я помню, как подумал, что это момент, который может изменить мою жизнь, и я принял верное решение.
Это был, вероятно, первый раз, когда мой разум возобладал над овладевшими мной животными инстинктами, и он – разум – с тех самых пор царствовал безраздельно.
За исключением, по-видимому, времени ближе к концу моего тёмного периода.
Я проходил мимо северо-восточной арматуры, огромное чудище нависало надо мной, длинный хвост терялся во тьме. Я вытащил телефон, взглянул на светящиеся цифры. Одиннадцатый час; это означает, что факультет психологии пуст, и я мог бы…
Но нет. Это уже какое-то безумие.
И всё же…
И всё же это, по-видимому, будет не самое плохое, что я совершил в своей жизни.

* * *

В коридоре я прошёл мимо пары аспирантов и уборщика. Должность заместителя главы факультета была большей частью административной болью в заднице, но к ней прилагался комплект мастер-ключей. Когда горизонт очистился, я вошёл в офис Менно.
Вдоль одной из стен стояли четыре картотечных шкафа цвета авокадо. Я боялся, что они могут быть заперты, но нет. Сам Менно, вероятно, не открывал их много лет – бумажные документы слепому ни к чему, однако ассистенты или аспиранты, должно быть, поддерживали порядок в архиве за него. Я быстро нашёл папки под литерой «Я», но это не были документы по «Ясности», так что я начал с верхнего ящика первого шкафа и стал перебирать все папки по очереди.
Я чуть не пропустил папку, помеченную «МинОб», но заинтересовался ею. Это что, правда что-то, связанное с военными? Да, именно так, причём речь шла как раз о проекте «Ясность». Я выложил страницы на пол и сфотографировал их на айфон. Я уже думал было уйти, но, похоже, есть во мне что-то от павловской собачки: я получил награду однажды, и мне хотелось узнать, получу ли я её ещё раз. Я продолжил перебирать папки дальше, на буквы «Н», «М», «О», заключая с собой пари на то, найдётся ли папка на букву «Х»; но нет, Х-файлов в картотеке не оказалось. Последняя папка была помечена «Ясперс и психопатология».
Однако оставался ещё последний ящик; я его открыл – и обнаружил, что он доверху забит старыми видеокассетами. Семь из них были подписаны «Изучение альтруистического поведения, 1988», одна – «Собеседования для “Тичинг Компани”», и на пяти была наклейка с надписью «APA AGM, 1994». Но была ещё одна, которая заставила меня пустить слюну. Стикер на корешке гласил: «Ясность. Испыт. ДМ». ДМ – это, несомненно, я: освящённый века́ми обычай обозначать пациентов и подопытных их инициалами, словно это обеспечивает реальную анонимность. Я забрал кассету, вышел из офиса Менно, не забыв погасить свет – пусть Менно его бы и не заметил, – и поехал домой, что заняло всего минут пять.
Я не включал свой видеомагнитофон много лет и испытал облегчение, обнаружив, что он до сих пор работает. Как молод я тогда был! И Менно тоже – было так неожиданно увидеть его в те времена, когда он ещё не утратил зрения; я и забыл, какие выразительные были у него глаза.
– Идентификация записи, – сказал он присвистывающим голосом, звучавшим немного энергичнее, чем сейчас. Потом откашлялся: – Шестнадцатое января 2001-й. Испытуемый: ДМ.
Моё сердце пропустило удар: запись относилась к началу моего тёмного периода! Впрочем, всё верно: я участвовал в «Ясности» в 2000-м, но не помнил никаких собеседований, хотя, собственно, кто бы стал устраивать собеседования по поводу скучных проверок слуха, или чем там они занимались? Интересно, что заставило Менно всё-таки устроить собеседование на этом этапе?
Он откинулся на спинку кресла.
– Спасибо, что пришёл, Джим.
– Да не за что.
– В общем, я просто хочу задать тебе несколько вопросов, если ты не против.
– Всегда пожалуйста.
– Как у тебя дела? Как ты себя чувствуешь?
– Жив-здоров, – ответил я. – Бодр, как огурец.
– Хорошо, хорошо. С учёбой всё в порядке?
– Да. Мне всё нравится.
– А что ты скажешь об участии в этом исследовании? Оно тебе нравится?
– Конечно. Ну и, знаете ли, студенту никогда не помешает немного лишней наличности.
– Это точно, – согласился Менно. Он придвинул своё кресло ближе к моему. – А что ты можешь сказать о своём самочувствии по сравнению с тем, как было до начала твоего участия в экспериментах?
Я три раза быстро моргнул.
– Точно так же, – сказал я. – А что? Должно быть по-другому?
Голос Менно стал каким-то деревянным:
– Нет. Конечно, нет.
Собеседование длилось семь минут, согласно тайм-коду в углу экрана. За ним следовало ещё одно, ровно через месяц, 16 февраля 2001-го, и оно было практически таким же, правда, два дня назад был мой день рождения – это означало, что мне исполнилось двадцать.
Собеседование от шестнадцатого марта было также похоже на остальные. Мы с Кайлой недавно начали встречаться. Я говорил о том, как мы ходили в «Поп-Сода» накануне вечером и слушали живой джаз; не каких-то там звёзд, в пределах студенческого бюджета. За исключением этого мои ответы на все вопросы, что он задавал, были той же самой смесью клише, банальностей и общих мест, что заполняли предыдущие собеседования и, как я скоро выяснил, последующие два.
Но последнее ежемесячное собеседование, проведённое в понедельник восемнадцатого июня – шестнадцатое выпало на субботу, – имело радикально иную тональность.
– Сегодня – всё как в прошлые разы, – сказал Менно. – Рутинная оценка; те же самые вопросы, что и всегда.
У меня руки были скрещены на груди.
– Ага, о’кей. Давайте уж закончим с этим.
– Джим, как ты себя сегодня чувствуешь?
– Нормально.
– Ты счастлив?
– У меня всё о’кей, да.
– Здоровье?
– Порядок.
– Как у тебя с Кайлой?
Я – тот, что в 2020-м, – поёрзал на своём диване в гостиной; другой я – в 2001-м – сидел неподвижно.
– Нормально.
– Вы встречаетесь больше трёх месяцев.
– Ага.
– И что ты чувствуешь по отношению к ней?
– Она ничего.
– И всё? Ты её любишь?
– Конечно. В постели она блеск.
– Я имел в виду, есть ли у тебя к ней чувства? Романтические чувства?
– Ну, с ней хорошо. И она выглядит здорово, да. Производит впечатление на других парней, когда я с ней.
– И это важно?
– Конечно. Надо, чтобы видели, что ты наверху. Типа король. Что всё контролируешь.
Я остановил кассету и вгляделся в своё застывшее на экране изображение. Я мог поклясться чем угодно, что никогда в жизни не отзывался о женщине таким образом; я бы не поверил, если бы… в общем, если бы это не было прямо у меня перед носом, на видеозаписи. В желудке что-то неприятно сжалось, к горлу подступила тошнота.
Я снова запустил кассету. Дальше следовала длинная пауза – как будто я случайно выключил звук, – но, видимо, Менно просто переваривал услышанное, потому что в конце концов снова заговорил:
– А твоя сестра? Хизер, да? Что ты чувствуешь к ней?
– Она в порядке.
– Не хочешь сказать о ней ещё что-нибудь?
– Я держу с ней контакт. Даю ей понять, что она важная.
– Зачем?
– Лохушка она. Всегда разжиться можно.
– В смысле, деньгами?
– Ну да. Она теперь адвокат. Денег куры не клюют.
Я ошеломлённо осел в своём кресле. Да что такое на меня нашло?

14

На Ютубе можно найти массу фильмов с психологическими экспериментами, и я часто пользовался подвешенным к потолку проектором, чтобы демонстрировать некоторые из них студентам. Один из моих любимых – мультфильм 1944 года Хайдера и Зиммеля, в начале которого показывают большой пустой квадрат со сплошным чёрным треугольником внутри. Вскоре одна из сторон квадрата откидывается, как на шарнире, и треугольник выплывает наружу. Маленький чёрный треугольник и маленький кружок появляются из-за правого края кадра. Три сплошные фигуры скользят по экрану, иногда касаясь друг друга, тогда как большой квадрат периодически открывается и снова закрывается. 
Я помню, как сам впервые увидел этот мультик студентом на занятии курса Менно Уоркентина. Он попросил нас описать происходящее на экране. Я сказал, что большой треугольник – это чудовище, выпущенное из клетки, чтобы преследовать мальчика и девочку; мальчик – да, тогда я ещё не задумывался о гендерно-ролевых стереотипах – храбро сражался с чудовищем, тогда как девочка пробиралась внутрь квадрата, чтобы стащить сокровище; в конце концов мальчик с девочкой благополучно скрываются, а чудовище в припадке ярости, из-за того что его перехитрили, разламывает свою клетку. 
Мой ответ был типичен, даже будучи уникальным в деталях. Другие видели в мультике брачные ритуалы, военные манёвры или беготню в стиле Бенни Хилла – но все мы видели в нём некую историю. Когда Хайдер и Зиммель впервые провели этот тест, лишь трое из ста четырнадцати испытуемых бесстрастно описали то, что на самом деле показывалось в фильме: два треугольника, квадрат и круг, движущиеся в пустом пространстве. Все остальные сочинили историю, по сути, высосав её из пальца. 
Как и всегда, мои собственные студенты меня не разочаровали. Борис в первом ряду сказал: 
– Это политическая аллегория, да? Большой треугольник – это Соединённые Штаты. И Мексика – маленький треугольник. Ящик с крышкой – это граница, которая то открыта, то закрыта, а в конце США, пытаясь не пустить никого внутрь, уничтожают себя. 
В аудитории можно было расслышать, как стрекочет сверчок; полагаю, больше никто не увидел в мультике ничего хотя бы отдалённо подобного. 
Я позволил ещё нескольким студентам поделиться своими интерпретациями – которые варьировались от непристойных или розово-приторных до детективно-кровавых, достойных Лиама Нисона, – и затем огласил тему занятия: 
– Существует термин для обозначения того, чем вы только что занимались. Это конфабуляция. Мы рассказываем себе историю, практически ни на чём не основываясь, а затем убеждаем себя, что всё так и было… 

По четвергам Менно в университете не появлялся, так что после утренних занятий я поехал к нему домой в центр города. Как всегда, в машине было включено «Си-би-си», и в этот раз новости реально меня удивили.
Хэйден Тренхольм, тот же эксперт, которого я слушал вчера, в этот раз общался с Пией Чоттопадхай.
– Итак, – говорила Пия своим жизнерадостным голосом, – бывший мэр Калгари Нахид Ненши только что бросил шляпу на ринг, став федеральным кандидатом НДП по округу Юго-западного Калгари. Хэйден, какие бы выводы вы из этого сделали? 
– Для НДП это успех, – ответил Тренхольм, – поскольку уже давно ходили слухи, что Ненши обхаживают либералы Трюдо. Факт его выступления за НДП может рассматриваться как признак того, что его амбиции не ограничиваются постом в Кабинете. Я не удивлюсь, если руководство партии объявит его исполняющим обязанности председателя уже в ближайшие дни. 
– А что скажете об округе, в котором он решил выдвигаться? 
– Это идеальный выбор, если цель Ненши – лидерство среди новых демократов. Юго-западный Калгари – это бывшая вотчина Стивена Харпера: жителям прекрасно известны преимущества жизни в домашнем округе премьера. Но Ненши любят во всём Калгари, и им нравится, что он стал звездой международного уровня. В 2013-м, когда Роб Форд был предметом насмешек в Торонто, Ненши делал весьма впечатляющую работу в Калгари – настолько впечатляющую, что, как вы помните, «Маклинс» назвал его второй по значимости фигурой в Канаде после премьер-министра. 
– Да, я помню. 
– А в 2015-м Фонд мэров городов присудил Ненши премию «Всемирного мэра», признав его лучшим мэром планеты. Его единственный соперник из Северной Америки, мэр Хьюстона Эннис Паркер, заняла в рейтинге седьмое место. 
Я свернул вправо на Портидж и принялся искать место для парковки.
– Будучи впервые избранным мэром Калгари в 2010-м, – сказала Пия, – Ненши стал первым мэром-мусульманином в Северной Америке. 
– Да, это так, – ответил Тренхольм. – Он исповедует низаритский исмаилизм, ветвь шиитского ислама. 
– Но мэр – это одно дело, – сказала Пия, – премьер-министр – совсем другое. Готова ли Канада к мусульманину на Сассекс-Драйв, 24? 
– Ну, – ответил эксперт, – это решать людям через четыре недели. 
Они перешли к обсуждению других событий, а я заметил свободное место на обочине – редкость в это время дня – и, хотя оно было в трёх кварталах от дома Менно, занял его.
Я раньше несколько раз подвозил его домой, но никогда до сих пор не был в его квартире на втором этаже (как он говорил, никакого смысла переплачивать за вид из окна). Мне было интересно, как он оформил интерьер своей квартиры – если он вообще этим занимался.
Как выяснилось, квартира у него была обставлена получше моей: мебель в гостиной в серебристых и голубых оттенках явно подбиралась в тон, а на каждой стене красовались великолепные репродукции картин Эмили Карр с видами побережья Британской Колумбии. Реплики тотемных столбов индейцев хайда – тёмное некрашеное дерево – стояли по бокам двери в кухню.
Менно был одет так, как обычно одеваются старые профессора, – в немного мешковатые бежевые слаксы и коричневый кардиган. На нём были тёмные очки; мне стало любопытно, носит он их постоянно или надел, услышав, как я звоню в дверь.
– Джим! – воскликнул он, открыв дверь. – Привет! Что тебя ко мне привело? – Он жестом пригласил войти. Пакс следила за мной с другого края комнаты. – Присаживайся.
Я так и сделал, устроившись на диване. Менно сел в кресло, обращённое наискось к дивану. Слева от кресла стоял небольшой столик; Пакс уселась справа.
– Я видел записи собеседований со мной, – сказал я.
– Ты о процессе Девина Беккера?
– Что? Нет, нет. Старые записи. 2001 года. Со мной. В старом здании факультета психологии в Форт-Гэрри.
Долгая пауза, затем:
– Как ты их нашёл?
– По правде? Я обыскал твой офис.
Менно снова погрузился в молчание.
– М-да, – сказал он наконец.
– Я спрашивал  тебя, что со мной тогда случилось. Почему ты не показал мне эти записи?
– Я знаю, что для тебя потеря памяти стала новостью, Джим. Но для меня это новостью не было.
– Господи, Менно. С каких пор ты знаешь?
– С 2001 года. С тех пор как ты её потерял. Прости, но тогда это было очевидно. Я не думал, что пропало целых шесть месяцев, но было ясно, что ты утратил память за какое-то  время.
– Так почему же ты мне не рассказал?
Он приподнял плечи.
– Потому что ты излечился.
– Излечился? От чего?
– Я не знаю, – сказал Менно. Он не мог видеть выражение моего лица, но, должно быть, почувствовал, что я собираюсь возразить, потому что приподнял руку: – Честное слово, я двадцать лет пытался это выяснить. – Он шумно выдохнул. – И знаешь что? Это такое облегчение – наконец иметь возможность об этом поговорить. С тех пор как уехал Доминик, мне и обсудить это стало не с кем.
– Так что же, чёрт возьми, произошло?
– Мы с Домиником Адлером разрабатывали прибор, который мог бы детектировать не произнесённые вслух фонемы – по сути, считывать артикулированные мысли прямо из мозга. Ты откликнулся на наше объявление о поиске подопытных в «Манитобан».
Тогда я участвовал во многих таких вещах; что угодно за пару лишних долларов.
– Я помню. Такая штука типа шлема.
Менно кивнул.
– На самом деле их было два. Мы начали с первого, и он действительно смог уловить активность твоего мозга, но она была очень слабой и терялась в том, что мы посчитали шумами. Тогда мы разработали второй шлем, в который добавили транскраниальный ультразвук. Идея была в том, чтобы посмотреть, нельзя ли усилить нужный нам сигнал в твоей слуховой коре, сделать из него своего рода внутренний крик вместо шёпота, чтобы наш сканер смог его различить. Но вместо этого ты и… ты потерял сознание.
– Я этого не помню.
– Но это было. ТУЗ-стимуляция тогда была ещё в новинку; мы этого не ожидали.
Я коснулся ладонью груди.
– Всё, что я помню из того времени, это что меня пырнули ножом, но…
– Да?
– Ну, насколько я могу судить, 31 декабря 2000-го я был в Виннипеге, а не в Калгари.
Менно пожал плечами:
– Я не знаю, откуда ты взял идею о нападении, но этого не было, по крайней мере не тогда. Но… да. Ты в тот вечер был здесь – и наш шлем тебя вырубил, а когда ты пришёл в себя, то, как бы это сказать, вернулся ты не весь.
Я удивлённо уставился на него, но он не мог этого видеть.
– Что?
– До тех пор у тебя был внутренний голос – я видел его на осциллоскопе, – однако после этого он пропал.
– Что ты имеешь в виду под «внутренним голосом»?
– Именно то, что сказал: внутренний монолог, артикулированные фонемы в мозгу даже тогда, когда ты ничего не говоришь. Однако после того, как ты пришёл в себя, он пропал. Свет горел…
– …но никого не было дома? – закончил я. – Ты серьёзно?
– Да.
– Грёбаный эф-зэ? Философский зомби? Господи. Не просто анестезия, но… – Я тряхнул головой. – Нет. Нет, это же просто мысленный эксперимент. Философские зомби в реальности не существуют.
Менно молчал, наверное, секунд тридцать. Затем тихим голосом произнёс:
– Существуют. Они повсюду .
– Да ладно!
– У большинства  людей, которых мы протестировали, не было внутреннего голоса.
– Тогда ваше оборудование, должно быть…
– Стой. Думаешь, мы не проверили всё по три раза? То, что я тебе говорю, – правда. – Он махнул рукой в моём направлении: – Единственное, чем был необычен твой случай, – это тем, что поначалу у тебя внутренний голос был, а после обморока ты его утратил.
– Сколько я был без сознания?
– Может, минут пять. И через несколько дней мы снова тебя протестировали – без ТУЗа, разумеется, – и, в общем, внутреннего голоса больше не было.
– И вы решили проводить со мной регулярные собеседования, чтобы посмотреть…
– Посмотреть, не изменилось ли чего в тебе. Хотелось бы мне, чтобы мы устраивали такие же собеседования и раньше, но мы никак не могли знать, что случится.
– Я не смотрел записи собеседования от начала до конца, но не заметил никаких изменений…
– Заметных изменений не было, – подтвердил Менно. – Внешне ты вёл себя точно так же, как и прежде.
– До последней записи, – сказал я.
– Э-э… – очень тихо сказал Менно. – Да.
– И это было не только на плёнке. Я изменился, и люди могли это заметить. Кайла могла заметить.
– Кайла?
– Моя подруга – ну, с которой я в то время встречался. Кайла Гурон. Она…
– Гурон? – удивлённо прервал меня Менно.
– Она ходила на твой курс. Я виделся с ней вчера, впервые почти за двадцать лет. Она сказала мне, что я… я тогда ударил её. Я! – Я покачал головой, всё ещё не в силах с этим смириться. – И потом, все эти ужасные вещи, что я наговорил на том собеседовании. В это просто невозможно поверить!
Он медленно кивнул:
– Ты и правда изменился ближе к концу. Я не знаю почему.
– У тебя должны были быть какие-то идеи. И, чёрт возьми, как я снова стал нормальным?
– Джим, честно, я не знаю. Но…
– Что?
– Но в течение почти шести месяцев ты правда был философским зомби. – Он повернул голову влево, потом вправо – может быть, в знак отрицания, а может, изображая орды, что преследовали его два десятка лет. – И ты был так же пуст, так же безучастен, так же мёртв внутри, как и бесчисленные миллионы других, что постоянно нас окружают.

* * *

Я, шатаясь, вышел из вестибюля дома Менно на Портидж-авеню. Было время обеда, и тысячи людей шли по ней на восток, и другие тысячи на запад, а я просто стоял, словно остров на реке, пытаясь не потерять равновесие.
Ко мне приближался мужчина со склонённой головой, на ходу набирая что-то на телефоне. За ним шли двое с воткнутыми в уши наушниками – оба, так получилось, с проводами характерного эппловского цвета. Они проплыли мимо, даже не взглянув на меня, просто бездумно обогнув препятствие.
Бездумно.
Господи, может ли такое быть?
Теперь ко мне двигались три девочки-подростка, куря на ходу. Доклад Главного военного хирурга США увидел свет, вероятно, ещё до рождения их родителей, но они тем не менее курят. В этот раз я отошёл в сторону с их пути, пытаясь уклониться от выдыхаемого ими дыма.
И я, раз уж начал двигаться, продолжил движение; первый закон Ньютона, и всё такое. Я прошёл мимо бездомного с картонкой с надписью «Помогите – голодаю». Перед ним стояла пустая жестянка из-под кемпбелловского супа; некоторые прохожие бросали в неё монетки.
Интересно, насколько сильно ударила по нищим отмена Канадой центовых монет в 2013 году. Конечно, всякий, кто подаёт один цент в качестве милостыни, заслуживает за это проклятия, но в принципе в обороте было много монет покрупнее. С другой стороны, в Канаде широко употребляются монеты достоинством один и два доллара, чего в Штатах никогда не было – американцы всегда предпочитали банкноты для этого номинала. Так что наши нищие, возможно, находятся в лучшем положении.
Много лет назад я читал, что появление первых кредитных карт нанесло сильный удар по доходам «заек» в Плейбой-клубах. Раньше, когда с ними расплачивались наличными, мужчины говорили «сдачи не надо», даже если сумма чаевых в этом случае взлетала до небес. Но когда они стали заполнять корешки счетов, то производили подсчёт и добавляли обычный процент чаевых.
Господи, о чём я думаю? Но так работает мой разум – одна мысль тянет за собой другую, образуя лавину идей и связей. И я всегда полагал, что так оно у каждого, но…
Но если то, что обнаружил Менно, правда, то большинство людей не ведёт внутреннего монолога, как я; у большинства из них мысли не скачут туда-сюда с места на место. Нет. Большинство людей вообще не думают – по крайней мере в режиме самоанализа, от первого лица, – у них нет никакого  субъективного опыта.
Я смотрел на них, продолжая идти. Сотни и сотни людей в синих джинсах – стандарт, лёгкий выбор, простое правило.
Я вспомнил Монти Хендерсона, который в детстве жил на моей улице. Он пошёл работать в полицию Калгари. Рассказывал, что в первый день тренировок новобранцам было приказано «приспособиться или проваливать» – и что все они просто смирились.
Сейчас я двигался навстречу основному потоку пешеходов; по какой-то причине прилив сменился отливом, и бо́льшая их часть шла на запад. Кто-то столкнулся со мной. «Простите», – пробормотал он и зашагал дальше.
Однажды я видел документальный фильм о стайном поведении птиц. Чтобы достичь эффекта, который мы наблюдаем, каждая птица должна следовать всего трём простым правилам. «Правило разделения» предписывает избегать скоплений своих сородичей – ты должен дать другим птицам сколько-то места, чтобы избегать столкновений. «Правило выравнивания» говорит: смотри, куда летят другие птицы, и двигайся в направлении, которое является усреднённым направлением их полёта. И «правило сцепления» – двигайся к усреднённой позиции всех твоих соседей; оно предохраняет стаю от распада. Компьютерные модели, реализующие эти три правила, имитируют поведение, неотличимое от поведения реальной стаи; похожие правила контролируют поведение косяков рыб.
Могут ли передвижения людей быть настолько же простыми? Птицы делают это бессознательно почти наверняка, рыбы – совершенно точно.
Стая птиц, косяк рыб. Толпа людей.
Действительно ли мы так сильно от них отличаемся?
А другие правила – может, и они так же просты и применяются без осознания этого? Выбор одежды, которая похожа на то, что носят другие; употребление фраз, которые были услышаны от других людей; опусти взгляд, когда проходишь мимо кого-то; старайся ни с кем не сталкиваться, а если столкнулся, извинись.
Как многое из того, что мы делаем, легко поддаётся алгоритмизации? Я правда верю, что я был первым не любящим физкультуру ребёнком, который спотыкается о несуществующий камень, чтобы объяснить свой жалкий результат в забеге? Все это делают . Первый парень, который потягивается в кинотеатре, а потом, типа случайно, кладёт руку спутнице на плечо? Все это делают . Первый…
Может быть, не надо даже трёх правил; может быть, достаточно одного.
Будучи в Риме, и обычаев римских держись. 

15

Университет Манитобы имеет блестящую историю в области психологии и философии, почему я и пошёл сюда учиться и почему, несмотря на сильное желание называть своих студентов «потными конями», мне всегда нравилось здесь преподавать. Здесь работали пионеры нейрофилософии – Патриция и Пол Чёрчланд с 1969-го по 1984-й; здесь Майкл Персингер, снискавший себе славу своим богошлемом, защитил кандидатскую в 1971-м; здесь Боб Альтемейер разработал тест на правый авторитаризм, на который постоянно ссылался советник Никсона Джон Дин в «Консерваторах без совести»; и здесь Менно Уоркентин проводил свои новаторские исследования взаимовыгодного альтруизма. Так что, понятное дело, здесь был факультет, который мог бы помочь с моей проблемой, однако мне был нужен кто-то, не связанный с Менно слишком тесно, и поэтому я стал искать исследователей памяти в других учебных заведениях. Вскоре я остановился на кандидатуре Бхавеша Намбутири, который работал на другом краю города в Университете Виннипега. Я встречал его на нескольких конференциях: дородный мужчина лет на десять старше меня с делийским акцентом, который я иногда разбирал с трудом.
Я пришёл к нему в офис, который имел странную клинообразную форму, со стенами цвета томатного супа и книжными стеллажами, забитыми томами, для которых полкам не хватало пары сантиметров в ширину; надеюсь, стеллажи были надёжно привинчены к стенам.
Какое-то время мы посвятили обычной академической болтовне – как нас убивает администрация, как это здорово, когда кампус летом практически пуст, как преступно позволять зарплатам в академической сфере всё больше отставать от зарплат в частном секторе, – и после этого я, так сказать, взял быка за рога.
– Я читал в Интернете, что вы добились заметных результатов в области восстановления утраченных воспоминаний.
– Да, это так. Надеюсь когда-нибудь применить свои методы к некоторым федеральным политикам.
– Ха-ха. Видите ли, тут вот какое дело: я не помню ничего о первых шести месяцах 2001 года.
Сросшаяся бровь Намбутири взобралась к нему на лоб.
– Но ваши воспоминания до этого времени и после него сохранились?
– Насколько я могу судить, да.
Он откинулся на спинку кресла, подложив сплетённые пальцы под затылок лысеющей головы.
– У вас есть какие-то идеи о том, почему вы не помните этот период?
Я глубоко вдохнул. Если этот человек собирается мне помочь, он должен знать хотя бы часть правды.
– Да. Это, должно быть, как-то связано с природой сознания. Я тогда участвовал в качестве подопытного в эксперименте в Университете Манитобы, и его эффект был таков, что я оказался в состоянии философского зомби.
– Вы меня разыгрываете. Вы про Чалмерса и всю эту чушь?
– Да, именно так. В течение тех шести месяцев свет у меня горел, но никого не было дома, и я не помню ничего из того периода. И всё же философский зомби должен иметь какую-то  память – иначе его поведение не будет неотличимо от поведения обычного человека. Я ходил на занятия, общался с людьми, даже завёл отношения с девушкой – и память о том времени должна была  где-то храниться. Но убейте меня, я не могу до неё добраться.
Намбутири медленно кивнул:
– У каждого есть воспоминания, до которых он не может добраться. Для большинства из нас это всё, что было с нами до трёх лет; в этом возрасте мы переключаемся с визуальной индексации воспоминаний на вербальную. Это переключение происходит в то же время, когда дети начинают заводить воображаемых друзей, – и это вполне логично: у них начинается внутренний монолог, но они пока не понимают, что обращаются к самим себе.
– Согласно Джулиану Джейнсу, – сказал я, имея в виду автора одной из моих любимых книг: «Возникновение сознания в процессе краха бикамерального разума».
– Именно. Так вот, вербальное индексирование гораздо более эффективно, и поэтому, как только вы набираете существенный словарный запас, вы переключаетесь на него. Гораздо легче сказать про себя: «Вспомни дом, в котором жил мой друг Анил», чем перебирать образы всех домов, когда-либо засевшие у вас в памяти, в надежде на совпадение. Но вы ведь знаете, есть взрослые, которые продолжают индексировать свою память визуально. Вы читали Тэмпл Грандин? Знаменитую аутистку?
Я кивнул и назвал её самую известную книгу:
– «Мыслить образами».
– Именно. И она, по-видимому, так и делает. – Он положил руки на подлокотники кресла и подался вперёд, словно хотел сообщить какой-то секрет. – Вы также знаете, что я достиг прорыва в неврологии благодаря серии прискорбных инцидентов – удача для нас, учёных, но часто большое горе для пациентов. Вы знаете, как редки случаи ретроградной амнезии – за пределами мыльных опер, разумеется. Вообразите, как трудно найти кого-то, находящегося глубоко в аутистическом спектре и страдающего от неё. Однако у одного из моих пациентов оказалось именно такое расстройство. Несчастная женщина перенесла травматическую операцию на мозге после аварии на мотоцикле; не могла вспомнить ничего, предшествующего столкновению. Вся её жизнь оказалась, по сути, стёрта.
– Как у лейтенанта Ухуры в «Подменыше».
Я ожидал обычного непонимающего взгляда, как правило, следующего за моими отсылками к «всё, что мне нужно знать о жизни, я узнал из сериала “Стартрек”», но, к моему удивлению, Намбутири ткнул в меня пальцем и воскликнул:
– Именно! В том эпизоде Номад якобы стёр всю её память. Но на самом деле скорее всего случилось то же самое, что происходит, когда вы форматируете жёсткий диск. Обычное форматирование не очищает диск: оно лишь уничтожает таблицу размещения файлов – по сути, индекс. Все остальные нули и единицы остаются на своих местах, благодаря чему вы читаете о том, как полиции удалось восстановить файлы, которые, как думал преступник, он уничтожил. Это и произошло с лейтенантом Ухурой: индексная таблица её памяти была уничтожена, но сама память осталась цела – что объясняет её присутствие на своём посту на мостике «Энтерпрайза» в следующем эпизоде. Так вот, то же самое случилось и с той женщиной, что разбилась на мотоцикле. Память всё ещё была при ней, но индекс этой памяти (в её случае как аутистки – огромный визуальный индекс) был повреждён в результате аварии. Однако с помощью разновидности монреальского метода я смог помочь ей вновь получить доступ к своей памяти.
– Вы имеете в виду прямое электрическое стимулирование мозга? Как у Уайлдера Пенфилда? «Чувствую запах подгоревшего тоста», и всё такое?
– Да. Конечно, мы далеко ушли со времён Пенфилда. Нам не нужно вскрывать череп, чтобы произвести стимуляцию. Но главная красота всего этого, открывшаяся нам благодаря случаю, о котором я рассказывал, в том, что визуальный индекс, не используемый большинством людей, физически отделён от вербального. Так что в вашем случае… сколько вам лет?
– Тридцать девять.
– Отлично. В вашем случае нам не придётся рыться в тридцати шести годах памяти, проиндексированной вербально. Если я прав, то вся память, что вы сформировали, находясь в состоянии философского зомби, будет доступна посредством визуального индекса. Мы не будем искать шестимесячную иглу в тридцатидевятилетнем стогу сена. Воспоминания о тех шести месяцах 2001 года или по крайней мере их индекс будут смешаны лишь с гораздо более давней памятью, и, поскольку эта память о раннем детстве, её будет легко опознать как не относящуюся к нашей текущей задаче.
– Превосходно, превосходно. Спасибо.
– У вас есть свежая МРТ?
– Нет.
– Ладно. У меня есть знакомая в больнице Святого Бонифация. Давайте я позвоню ей и узнаю, не сможет ли она втиснуть вас в расписание. – Он взял телефонную трубку и куда-то позвонил; я слышал лишь то, что говорил он.
– Привет, Бренда, это Бхавеш. Слушай, мне нужно сделать МРТ одному… моему пациенту, и мне бы не хотелось… что? Правда? Погоди-ка. – Он прижал трубку к груди: – Как быстро вы доберётесь отсюда до Святого Бонифация?
Я задумался.
– В это время дня, без пробок? Минут за десять.
– Езжайте! У неё пациент отменил визит на половину второго.
Я поспешил к дверям.

16

– Итак, – сказал я, глядя в море лиц, – почему в данном примере наша мораль на стороне Джейкоба, а не робота? Почему мы говорим, что государство не может казнить Джейкоба, но может отключить и разобрать робота? 
– Ну, – ответил Зак со второго ряда, – Джейкоб – хомо сапиен. 
– Гомо сапиенс, – поправил я. 
Зак озадаченно смотрел на меня. 
Мне сразу вспомнилась пародия Уэйна и Шастера об убийстве Юлия Цезаря. Частный детектив, расследующий его смерть, заказывает в баре «мартинус». «Вы имели в виду мартини?» – спрашивает бармен. И детектив цедит в ответ: «Если бы я хотел два, я бы так и сказал». 
– Гомо сапиенс – это единственное число, – объяснил я. – Не бывает такой штуки, как «хомо сапиен». 
– Да? Ладно. А как тогда будет множественное число от «гомо сапиенс»? 
– Гоминес сапиентес, – оттарабанил я. 
Студент не задержался с ответом: 
– Вы эту фигню прямо сейчас придумали. 

– Джим, спасибо, что пришли, – сказал Намбутири. Я нашёл имейл от него, когда проснулся, и быстро примчался в его офис.
– Это вам спасибо.
– Я получил результаты МРТ из Святого Бонифация.
Его голос звучал встревоженно – и от этого я тоже забеспокоился.
– Господи. Неужели опухоль?
– Нет, не опухоль.
– Тогда что?
– Оказалось, что отделу медицинского сканирования в Святом Бонифации не пришлось заводить на вас карту. Она у них уже была.
– Но я там никогда не был – ну, разве что навещал больных друзей.
– Нет, вы были там в 2001 году. Похоже, я не единственный докучливый профессор в городе. В 2001-м Менно Уоркентин выкрутил пару рук для того, чтобы положить вас под сканер.
– В самом деле?
– Да.
У меня трепыхнулось сердце.
– И что?
– И моя знакомая в больнице прислала также старый скан. Обычно они не хранят такие старые результаты, но ваш был помечен «для хранения в исследовательских целях»; радиолог заметил, что никогда в жизни такого не видел. – Он повернул монитор: – Вот это вы сегодня, в 2020-м. – Он нажал Alt-Tab. А это вы же в 2001-м.
Я знал, как устроен мозг, но не имел опыта чтения МРТ-сканов.
– И что же? – спросил я, глядя на старый скан.
– Вот здесь, – Намбутири указал на тонкую линию гиперинтенсивности – её можно было бы принять за царапину на плёнке, если бы это не было цифровое изображение.
– Повреждение амигдалы, – поражённо сказал я.
Он указал на другую линию:
– И орбитофронтальной коры.
– Паралимбическая система, – тихо добавил я.
– Бинго, – сказал Намбутири. Он показал последний скан. – Энцефаломаляция прошла за минувшие годы, хотя повреждения тканей всё ещё присутствуют. Но аномалия возникла самое позднее, – он взглянул на дату в углу изображения, – 15 июня 2001 года.
– Боже мой. Слушайте, а транскраниальный ультразвук может причинить подобные повреждения? Он применялся в разработке Менно.
– ТУЗ? Ни за что. Это больше похоже на, я не знаю, на ожоги, пожалуй.
– Чёрт.
– Так или иначе, я подумал, что вы захотите об этом узнать. Я собираюсь работать с нынешним сканом и закартировать места, где можно искать ваши пропавшие воспоминания. К сожалению, у меня на столе много другой работы, но я займусь этим, как только смогу.

* * *

Я упёрся ладонью в серую дверь офиса Менно и резко толкнул её так, что она ударилась о вделанный в стену ограничитель. Пакс вскочила на ноги, а Менно развернулся вместе с коричневым кожаным креслом.
– Кто здесь? – спросил Менно, более чем немного  напуганно.
– Это я, – сказал я. – Джим Марчук.
– Падаван! Ты меня перепугал. Чем могу помочь?
– Ты, похоже, мне уже «помог», – сказал я, закрыв дверь и уже не скрывая ярости в голосе. – Я видел томограмму.
Широкое лицо Менно часто выдаёт его мысли; подозреваю, что с тех пор, как он ослеп, он практически разучился контролировать выражение лица. Так что я видел сейчас, как выглядит тот, кто через почти двадцать лет услышал, как падает второй башмак. И всё же он попытался затеять старую игру:
– Какую томограмму?
– Ту, которую ты сделал в конце моего тёмного периода, – с повреждениями паралимбической системы. – Обычно к этому времени Пакс уже снова сворачивалась клубком у ног Менно, однако она распознала гнев в моём голосе – она стояла, напрягшись, навострив уши, приоткрыв пасть и обнажив зубы.
– Джим…
– Что ты пытался сделать, чёрт возьми?
– Мне очень жаль, Джим. Очень, очень жаль.
– Сколько ты ещё собирался использовать меня как подопытную крысу?
– Джим, всё было не так. Совсем не так.
– Сначала ты отключаешь меня, погружаешь в кому…
– Я никогда не хотел причинить тебе никакого вреда.
– …потом разрушаешь мне паралимбическую систему. Напрямую, физически повредив мне грёбаный мозг!
– Я не хотел тебе навредить! Я пытался тебя вылечить.
Группа шумных студентов прошла по коридору. Пока они шли мимо, я переваривал услышанное.
– Вылечить?..
– Да, – твёрдо ответил Менно. – Мы продолжали тестировать тебя на установке «Ясности», надеясь, что твой внутренний голос вернётся. Месяц, два месяца, три месяца – меня убивала мысль о том, что я с тобой сотворил. Конечно, речь шла больше о сознании, чем о внутреннем голосе – это целый конгломерат явлений, – но мы имели возможность проверять напрямую лишь этот аспект. Когда он присутствует, это надёжно коррелирует с неким осознанным бытием, с наличием субъективного опыта, первого лица. Но мы каким-то образом отняли это у тебя – и я должен был попытаться вернуть всё назад.
– И ты начал резать мне мозг?
– Ничего настолько опасного. И, как ты знаешь, нам это удалось. Твой внутренний голос в самом деле вернулся.
– Томограмма помечена пятнадцатым июня. Но у меня нет никаких воспоминаний до начала июля.
Менно наклонил голову, будто задумавшись.
– Это было так давно. Я не помню. Но… но да, если подумать, твой внутренний голос вернулся не сразу. Это было… да, я думаю, это случилось на пару недель позже.
– Чёрт возьми, Менно, ты хочешь, чтобы я пошёл к декану или сразу к журналистам? Или, может быть, к копам? Что за хрень ты со мной сделал?
Он довольно долго молчал, потом развёл руками:
– «Ясность» была военным проектом, ты знал? Мы разрабатывали микрофон для поля боя. Это значило, что мы имели доступ к некоторым другим секретным технологиям. Пентагон тестировал систему – слава богу, они прекратили её разработку – использования двух пересекающихся лазерных лучей для возбуждения потенциала действия. Лучи, как предполагалось, проходят сквозь живые ткани, не причиняя вреда, а также была статья из России, в которой предлагалась методика стимулирования амигдалы, которая, как я думал, поможет вернуть тебя, так что…
– Господи!
– Я пытался всё исправить.
– И сделал всё только хуже!
Пакс смотрела на меня, всё ещё удивлённая моим гневом, но голос Менно был спокойным.
– Как я сказал, лазерная система сработала не так, как было обещано. Оказалось, что гадская штука разрушает ткани вдоль обоих лучей – хотя, к счастью, лучи были чрезвычайно тонкими и прижгли кровеносные сосуды. Благодаря нейропластичности ты оправился от повреждений, но…
– Но получилось как с Финеасом Гейджем, – сказал я.
– Мне очень жаль, – ответил Менно. – Я пытался помочь. И вообще-то работа Киля была опубликована только через пять лет; я никак не мог знать.
Я подумал над этим. Основополагающая работа Кента Киля «Перспективы когнитивной неврологии в приложении к психопатии: Свидетельства в пользу дисфункции паралимбической системы» вышла в свет в 2006 году. Он показал, что повреждение того, что он окрестил «паралимбическими долями мозга» – включая амигдалу, – могут заставить человека демонстрировать симптомы психопатии. Финеас Гейдж, рабочий-путеец из Вермонта, которому в 1848 году пробило голову трамбовкой, вероятно, страдал от того же рода повреждения, которое превратило его из дружелюбного приветливого человека в манипулятивного, безрассудного, безответственного и неразборчивого монстра – другими словами, в психопата.
– Мне правда очень жаль, Джим.
– Паралимбические повреждения, – я думал вслух. – Но… – Я положил руку с растопыренными пальцами себе на грудь. – Моё сердце…
– Да? – отозвался Менно.
В голове плыло. Гопник с ножом, парень с редкими зубами, замерзающая на тротуаре кровь. Я помнил это так ясно. И…
Нет. К чертям. Нет. Вспомнилась другая старая работа – я сам цитировал её в нескольких своих статьях: Армин Шнайдер, «Спонтанные конфабуляции, связь с реальностью и лимбическая система». Шнайдер утверждал, что люди с лимбическими повреждениями передней части становятся абсолютно убеждёнными в своих объяснениях событий, несмотря на то что они их полностью выдумали.
Я смотрел на Менно, а моё маленькое отражение смотрело на меня из его чёрных очков. Я не считал себя каким-то особенным мачо, и, конечно же, в раке груди не было ничего смешного, но всё-таки мужчины ведут себя странно, когда дело касается этой части их анатомии, и нападение с ножом – история гораздо более интересная, однако…
Нет, нет, я должен был быть в Виннипеге – какую там дату назвала Сэнди Чун? – какое-то там февраля…
Девятнадцатое февраля. Понедельник,  девятнадцатое февраля. Первый рабочий день Недели чтения – или, как её называли мои менее увлечённые учёбой друзья, Лыжной недели: то время учебного года во всех канадских университетах, когда занятия не проводятся, чтобы дать студентам возможность наверстать упущенное. Да, если бы я хотел удалить опухоль, я бы устроил так, чтобы сделать это во время поездки к родителям в Калгари. О боже.
Я снова посмотрел на Менно:
– Что ты со мной сделал…
– Мне очень, очень жаль. Я правда пытался помочь.
Я задумался, облокотившись на дверь офиса.
– Эта штука с внутренним голосом – вернее, с отсутствием  внутреннего голоса, – ты о ней что-нибудь публиковал?
Менно покачал головой:
– Как я сказал, весь наш проект был засекречен. И когда Дом уехал в Штаты… ну, это ведь на самом деле был его проект.
– Ты сделал важнейшее открытие – что философские зомби существуют! – и молчал о нём все эти годы?
– Я должен  был молчать, – ответил Менно. – Я меннонит.
– И что? – сказал я. – Идея человека без внутреннего мира как-то противоречит твоим религиозным верованиям?
– Что? Нет, нет. Ну, то есть да,  полагаю, так и есть – где же тогда душа и всё такое, – но я говорю не об этом. Меннониты – пацифисты. Я не мог рассказать военным о том, что мы обнаружили. Господи, ты только представь себе, что бы они сделали, если б узнали! Пушечное мясо в самом буквальном смысле. Они бы использовали наш метод, чтобы узнать, из каких солдат получатся самые лучшие бездумные автоматы. Я должен был похоронить это открытие настолько глубоко, насколько было в моих силах.
Его слова ошеломили меня.
– Ты думаешь, эф-зэ бездумно послушны?
– Я знаю  это – потому что, пока я не начал возиться с твоей амигдалой, ты сам был таким. Я был поражён, когда Дому удалось уговорить тебя продолжить участвовать в экспериментах. Я считал, что ты нас видеть больше не захочешь, но дядька в белом халате что-то тебе сказал, и – бум!  – да, сэр, как пожелаете, сэр, без проблем, сэр . Философские зомби – не лидеры, они последователи. Сами они ничего не хотят. Боб Алтемейер, вероятно, идентифицировал эф-зэ в ходе исследований авторитарных последователей, и Стэнли Милгрэм практически наверняка идентифицировал их в 1961-м в своих экспериментах с подчинением авторитету. Разумеется, эф-зэ ударит кого-нибудь током просто потому, что ему сказали это сделать: у них нет внутреннего голоса, который бы возразил против этого. Слава богу, твой внутренний голос вернулся.
– То есть нет вреда – нет вины, да? Всё случилось ко всеобщему удовольствию? Ты украл у меня полгода жизни!
Я ожидал какого-то протеста; не важно, насколько справедливы обвинения, большинство людей рефлекторно пытаются оправдаться. Но Менно лишь сидел, а потом, после долгого молчания, снял очки, положил их на стол и посмотрел на меня.
Своими мёртвыми стеклянными глазами.
– Я ужасно переживал из-за того, что стало с тобой, Джим. Ты не представляешь, как сильно меня это грызло. И как психолог я знал всё об индикаторах, признаках – о противоестественном спокойствии, что овладевает человеком после того, как решение принято. Когда я принял своё  решение, я сразу узнал его; несмотря ни на что, оно казалось мне верным.
Его глаза всегда смотрели строго вперёд – он не мог ими двигать. И он смотрел на меня, по крайней мере сидел лицом ко мне, и хотя он моргал в обычном темпе, его взгляд не отклонялся ни на йоту. Хоть я и знал, что он не может ничего видеть сквозь эти стеклянные сферы, это нервировало даже больше, чем змеиный взгляд психопата.
– Ты думаешь, это легко – жить с тем, что сотворил? С тем, что сам  сотворил? – Он покачал головой; слепой взгляд заметался, словно лучи спаренных прожекторов. – Это мучило меня. Я не мог спать; не мог… ты понимаешь. – Он помолчал. – Однажды вечером я поехал в Дофин – долгая поездка по практически пустому шоссе. По бокам дороги росли деревья, как я и ожидал, но – и это безумно расстраивало – практически саженцы, молодые вязы. Мне хотелось чего-то массивного, чтобы я был уверен, что оно не сломается. А потом я их увидел – целую рощу. Я повернул машину в самую гущу и вжал педаль в пол. И в общем… – Его рука круговым движением обвела лицо. – Вот это . – Он слегка пожал плечами. – Я не на такой результат надеялся, и поверь мне, это ужасно – быть слепым все эти годы. – Стеклянные сферы снова обратились ко мне, и я смотрел в них так долго, как только смог. – Джим, я не могу исправить то, что сделал, но признай, что по крайней мере в какой-то степени я за это заплатил.

17

Я всё ещё был под впечатлением от откровений Менно, когда такси высадило меня у Канадского музея прав человека. Формой здание должно было напоминать голубиные крылья, охватывающие стеклянный шпиль, которое поднимается на сотню метров в небо, но мне оно казалось больше похожим на пончик, который Бог насадил на дорожный конус.
Я опаздывал, и Кайла уже выписалась из гостиницы; она прислала эсэмэску о том, что подходит к стойке регистрации музея. Я поспешил внутрь, кивнув на ходу статуе Махатмы Ганди – я всегда выполнял этот маленький ритуал, когда посещал музей.
Стойка регистрации располагалась в Саду размышлений – обширном вестибюле, прилегающем к зеркальному пруду. Он был огорожен репликами базальтовых колонн Дороги гигантов в память о североирландских событиях. Большинство мужчин были в костюмах и при галстуках, но я был одет в более повседневной манере: мы с Кайлой собирались провести весь остаток дня в дороге, и я хотел, чтобы за рулём мне ничего не мешало.
Я огляделся, но не обнаружил никаких следов Кайлы. Однако я заметил Ника Смита, партнёра в бухгалтерской фирме, которая помогала спонсировать цикл лекций. У него был густой загар гольфиста, граничащий с солнечным ожогом; он оживлённо общался с чернокожим мужчиной лет тридцати пяти. Когда я проходил мимо, он говорил: «Не знаю даже, как об этом сказать, но…»
Ник заметил меня и на секунду отвлёкся от разговора.
– О, Джим, я хочу тебя кое-кому представить. Джим Марчук. А это – Дариус Кларк. Джим здесь в совете директоров. – Дариус стоял, как военный по команде «вольно», со сцепленными за спиной руками. Ник, повернувшись к нему, принял точно такую же позу.
– Рад знакомству, – сказал я.
– Дариус читает лекцию завтра, – сказал Ник.
– Ну, не совсем, – сказал Дариус. У него был лёгкий южный акцент. – Я здесь вместе со своей партнёршей. Это она будет выступать.
– Вот как, – сказал я.
– Но, как я только что говорил мистеру Смиту…
– Пожалуйста, зовите меня Ник.
Дариус улыбнулся.
– Как я только что говорил Нику, я приехал из Вашингтона, который Ди-Си. Мы с Латишей там живём.
– Люблю этот город, – вставил я.
– Я думаю, – дружелюбно возразил Дариус, – вы любите Молл и, может быть, несколько улиц по его сторонам. Сам же город довольно мерзкий.
– О.
– Я туда переехал только для того, чтобы быть с Латишей. Она работает в Минюсте, Министерстве юстиции. Так вот, о чём я? Нам здесь оказали великолепный приём, и сегодня днём у нас был ланч в офисе фирмы Ника.
– Мило, – сказал я.
– Действительно так. И я имею в виду не только угощение. Хотя я никогда раньше не пробовал бизона. Но…
Дариус умолк, и я ободрительно улыбнулся.
– Да?
Он пожал плечами:
– Теперь я понимаю, каково это – быть белым.
– Прошу прощения? – сказал я. И, к моему удивлению, Ник вставил:
– Чего вы сказали?
– Когда вы чёрный, вы не можете войти в офис юридической фирмы, или в правительственное здание, или в другое подобное место в Вашингтоне, чтобы люди не смотрели на вас так, словно вы собираетесь устроить ограбление. Вы понятия не имеете, что это такое – когда от вас всегда ожидают худшего. Но здесь я себя чувствую как дома. Никто не выглядит обеспокоенным или испуганным, когда я вхожу. Повсюду лишь «Добрый день, сэр. Позвольте ваш плащ».
– Добро пожаловать в дружественную Манитобу, – сказал Ник.
Фраза эта мало что значила; «Дружественная Манитоба» – это слоган, написанный на наших номерных знаках. Канадские аборигены могли бы рассказать совсем другие истории о посещении здешних пафосных мест.
– Вроде того, – ответил Дариус.
– В самом деле, – сказал Ник, теперь почему-то тоже немного растягивая гласные на южный манер. – Здесь это совершенно нормально.
Дариус пристально посмотрел на него:
– Вы надо мной смеётесь?
Как раз в этот момент к нам подошла женщина, которая, по-видимому, и была Латишей; она приобняла Дариуса за пояс, и я воспользовался моментом, чтобы оттянуть Ника в направлении бара.
– Что с ним такое? – спросил Ник, оглядываясь на Дариуса.
– Ты имитируешь его манеру.
– Прошу прощения?
– Вот, это ты сейчас говоришь «прошу прощения», а только что переспрашивал «чего вы сказали?».
– Правда?
– И ты всё время копировал его позу и акцент.
– Вовсе нет!
– Вовсе да.
– Но зачем бы мне…
– Все это делают в той или иной степени. «Неосознанная мимикрия» – так это называется.
– О, – сказал Ник. – Но я ничего такого не имел в виду.
– Разумеется, нет.
– Я даже не думал…
Я взглянул на него, и сердце у меня вдруг тревожно встрепенулось. А не было ли это правдой в буквальном смысле?
На другом краю вестибюля я заметил выходящую из женского туалета Кайлу. Я сказал Нику, что поговорю с ним позже, и поспешил к ней. Я чувствовал тревогу, огибая встречных. Обычно я нормально чувствую себя в толпе, однако сейчас никак не мог отделаться от мысли о том, сколько Ников – сколько эф-зэ – кружит вокруг меня.

* * *

Маршрут из Виннипега в Саскатун мы выбрали самый простой: 570 километров по прямой строго на запад по Трансканадскому шоссе до Реджайны, затем 260 километров на север по Саскачеванскому 11-му шоссе до Саскатуна – поездка как раз того типа, которую можно осуществить без единой осознанной мысли. Несмотря на поздний выезд, первый – более длинный – этап мы решили одолеть без остановок, а потом, наскоро перекусив, отправиться дальше.
Мы ненадолго включили радио, чтобы послушать обстановку на дорогах, но сначала захватили хвост выпуска новостей: «Тела ещё шести рабочих-мигрантов были найдены сегодня в Техасе. Губернатор штата Дилан Макчарльз отрицает какую-либо связь данного инцидента с принятием Закона Макчарльза…» 
Позже, когда мы получили совет избегать Мутного Угла – впрочем, в Виннипеге это лучше делать всегда – и Кайла выключила радио, я сказал:
– Я сегодня был у Менно Уоркентина.
– Круто! – ответила она. – Как у него дела?
– Думаю, неплохо. Однако он, оказывается, прекрасно знал о моём потерянном времени и…
И я запнулся. Я собирался немедленно рассказать Кайле о великом психологическом открытии, о том, что мир заполнен эф-зэ, но, глядя на её профиль, очерченный светом садящегося солнца, я уже не был уверен, что это самое важное дело в мире. Нет, мне сейчас хотелось – мне сейчас это было нужнее всего, – чтобы эта умная и красивая женщина поняла, что случилось тогда, много лет назад; её тревога за ланчем теперь казалась совершенно оправданной, но я не хотел, чтобы она продолжала тревожиться.
– Он всё мне объяснил, – сказал я. – О тех ужасных вещах, что я совершил. Тогда, в 2001-м, он испытывал на мне экспериментальную методику и повредил мне лимбическую систему.
Она коротко взглянула на меня:
– Господи, в самом деле?
– Да. К счастью, повреждены были лишь два очень узких участка. Ты знаешь о Финеасе Гейдже?
– О парне, которому пробило голову ломом?
– Именно. Осталась дыра девяти сантиметров в диаметре, но он прожил ещё двенадцать лет. Однако это изменило его – в его случае, перманентно, – сделало из него практически психопата. В общем, то, что Менно сделал со мной, было похоже на то, что случилось с Финеасом Гейджем, но с более узкой колеёй, так сказать, – размер повреждений измерялся микронами, а не сантиметрами. Мой мозг перестроился так, чтобы исключить повреждённые участки.
Она кивнула.
– Да, – сказала она. – Поначалу я не была уверена, но за эти два дня убедилась, что ты снова стал прежним. Да иначе я бы и не поехала с тобой вдвоём к чёрту на кулички.
– Спасибо.
– И знаешь, я читала твой блог, и книги твои тоже. Их никак не мог написать психопат.
– Гитлер любил животных и детей.
– Ты сам под себя копаешь, – сказала она, но я уловил веселье в её голосе.
– Прости.
– Но я не поняла. Почему Менно ставил на тебе эти эксперименты?
– Ну, видишь ли, за пару месяцев до нашего знакомства он сделал кое-что, в результате чего я утратил внутренний голос…

* * *

На сто километров дальше… 

* * *

– И Менно считает, что большинство представителей человеческого рода не имеют внутреннего монолога? – спросила Кайла.
– Именно так. Он думает, таких где-то шестьдесят процентов.
– Гмм. Примерно столько же, сколько, по нашим с Викторией расчетам, пребывает в состоянии Q1.
– Интересно, не те же ли самые  это шестьдесят процентов, – сказал я. – Если все люди в состоянии Q1, с одним электроном в суперпозиции, поддерживают лишь минимальный уровень мыслительной активности, то действительно можно сказать, что свет у них горит, но никого нет дома.
– Философские зомби, – произнесла Кайла, всё ещё привыкая к этому понятию.
– Да. Кто знает, что на самом деле измеряют тесты на IQ, но Q1 должны их проходить без проблем: распознавание образов и пространственные преобразования могут выполняться совершенно автономно.
– Запросто.
– И ты уже доказала, что Q2 – это психопаты, у которых определённо есть внутренний голос, внутренний мир, но которые в буквальном смысле слова думают только о себе – у них отсутствует эмпатия.
– Значит, ты был Q2, когда… когда делал все те вещи?
– Я… нет, нет, этого не может быть. Как я сказал, у психопатов точно  есть внутренний голос; они всё время строят планы и плетут интриги. Однако я консультировался с экспертом по проблемам памяти в Университете Виннипега. Он считает, причина того, что я не могу вспомнить ничего из того периода – не только ту часть, когда я вёл себя нормально, но и ту, когда я слетел с катушек, – в том, что я был эф-зэ в течение всего этого времени: нет внутреннего голоса – нет вербального индексирования воспоминаний.
– Получается, есть два вида психопатов?
– Может быть. Одна группа – квантовые психопаты, Q2, с двумя из трёх микротубулярных электронов в суперпозиции. Другая группа – люди с паралимбическими повреждениями. Да, они, разумеется, могут пересекаться: у некоторых Q2 могут быть паралимбические повреждения, но они могут быть также у Q1 и Q3. Возможно, психологи смешивают два разных явления: Q2, психопатов на квантовом уровне, и несчастных сукиных детей с повреждениями мозга, которые заставляют их творить ужасные вещи.
– Наверняка так и есть, – сказала Кайла. – Знаешь, ты, я и Боб Хейр – мы все столкнулись с одной и той же проблемой. Помнишь хейровских «Змей в костюмах», о психопатах на рабочем месте? Попробуй сказать среднестатистическому Джо, что психопаты повсюду, и он испугается, потому что для него этот термин означает исключительно безумных убийц типа Ганнибала Лектера или Нормана Бейтса.
– Именно, – сказал я. – Средний человек видит не количественную, а качественную разницу между Полом Бернардо и хирургом, бесстрастно вскрывающим пациенту грудную клетку. И не видит связи между Джеффри Дамером и алчным банкиром. И всё-таки мы продолжаем утверждать, что это одно и то же. Так вот, возможно, в данном случае неспециалисты ближе к истине. Может быть, мы и правда говорим о двух разных явлениях. – Я пожал плечами. – Не помогает и то, что психопатия – полагаю, обоих типов – может проявляться огромным количеством способов, благодаря различиям в генетике, воспитании, социоэкономических условиях, жестокому обращению в детстве или его отсутствию и так далее. В опроснике Хейра двадцать признаков, верно? Каждый из них может отсутствовать, присутствовать незначительно и присутствовать значительно, и в сумме нужно набрать тридцать и больше, чтобы пациенту был поставлен диагноз «психопатия». Это значит, что существуют тысячи различных оттенков психопатии.
– Четырнадцать миллионов двести семьдесят девять тысяч четыреста пятнадцать.
Я уставился на неё.
– В математике я дока, – сказала она, сверкнув мегаваттной улыбкой.

* * *

Двести километров… 

* * *

– Ладно, значит, Q1 – это эф-зэ, а Q2 – психопаты, – сказал я. – А чему тогда соответствует третье квантовое состояние?
– Людям вроде нас? – предположила Кайла.
– Что значит «вроде нас»?
– Человек, который едет на всех цилиндрах: нормальный, полностью осознающий себя индивидуум, способный к рефлексии и самооценке, способный думать о том, правильно ли он поступает. Другими словами, человек с…
– С совестью, – сказал я.
– Точно. С совестью.
Правда ли это настолько просто? Аддитивный эффект?
Первая стадия, с одним электроном из трёх в суперпозиции: базовое функционирование, но осознанность отсутствует.
Вторая стадия, с двумя электронами из трёх в суперпозиции: то же базовое функционирование, что и раньше, но добавлено самосознание.
И третья стадия, когда все три электрона в суперпозиции: всё, что есть на стадиях один и два, плюс дополнительный слой – уровень мыслительной интроспекции, совесть.
– Сознание с совестью… – сказал я.
Я видел, как профиль Кайлы, освещённый теперь лишь светом приборной панели, кивнул.
– Логично, правда?
– О! И это можно сократить как «Си – Дабл-ю – Си».
В приглушённом свете я изобразил, будто записываю эти три буквы в воздухе.
– Сознание с совестью. И мне нравится, что посередине Дабл-ю, потому что это буквально двойной ты: два тебя, базовое сознание и всматривающееся в это сознание само сознание, рефлексия.
– «Си – Дабл-ю – Си», – сказала она. – Длинновато.
Мне вспомнилась шутка Дугласа Адамса о WWW как аббревиатуре, в которой втрое больше слогов, чем в названии понятия, сокращением которого она является. И все же…
– Только если читать по буквам. Если же прочитать аббревиатуру как слово, то получится «quick». Ну, как говорят про умных или сообразительных людей: быстрый разумом.
– Хмм, – сказала она.
– Как у Норма Макдональда в пародии на «Фантастическую четвёрку».
Она скосила на меня глаза.
– Рид Ричардс даёт им новые имена: «Сью, ты будешь Женщина-Невидимка. Джонни, а как тебе такое? Ты будешь Человек-Факел. Меня будем звать Мистер Фантастик – да, именно так. О, а Бена мы назовём Нечто». Старина Бен недоволен: «Ты, значит, Мистер Фантастик, а я – Нечто?»
– Ну, – сказала Кайла, – эф-зэ в буквальном смысле слова не интересует то, что у нас название покруче.
– А психи?
– Им мы не расскажем, – ответила Кайла. – Не будем их злить. Они, когда злые, очень неприятные.
– «Марвел» на этом до сих пор деньги делает, – сказал я, но сердце тревожно встрепенулось.

* * *

Триста километров… 

* * *

– Но всё же, – сказала Кайла. – В самом же деле. Как это может быть правдой? Как большинство людей могут быть философскими зомби?
– Ну, это как с неандертальцами, да? – ответил я. – У них мозг был больше,  чем у нас. Но они были не более чем эф-зэ. Не занимались искусством. Не хоронили мёртвых с их вещами – так что, по-видимому, не имели концепции жизни после смерти. Не пытались принарядиться: не раскрашивали тела, не изготовляли украшений, если не считать самого конца периода их доминирования, когда они могли просто мимикрировать под нас.
– Они делали орудия, – сказала Кайла.
– Это могут и шимпанзе, и воро́ны. Это не значит, что кто-то сидит внутри и ведёт внутренний монолог. И вспомни, неандертальцы изготовляли практически одни и те же орудия в течение 200 000 лет: мустьерская культура. Они оббивали каменные рубила всё время одним и тем же способом – никаких инноваций, никаких улучшений. Ни разу, насколько мы можем судить; когда кремниевый желвак раскалывался по-иному и получалось что-то немного лучшее, неандерталец не склонял голову набок и не бормотал: «Гммм… интересно. А что, если я сделаю так ?» Вместо этого он выбрасывал такой желвак и продолжал делать то же самое, что и раньше, так по-настоящему и не проснувшись.
– Пойман стучащим, так сказать.
Я услышал это как «пойман спящим», и она это поняла. Она на долю секунды подняла руки над рулём и изобразила, что стучит одним камнем о другой.
– Ну, ты понял, стучащим – с «k» впереди.
– Понимаю теперь, почему я в тебя влюбился тогда, – сказал я, улыбаясь. Фары встречного автомобиля осветили наши лица…

* * *

Четыреста километров… 

* * *

– Проблема с тем, чтобы оставить философских зомби философам, заключается в том, что философы всё доводят до предела, – сказал я. – Лагерь A – к нему принадлежит Дэвид Чалмерс – говорит о существе, которое с точностью до последнего кварка  идентично нормальному человеку, но, несмотря на физическую идентичность, не обладает сознанием, и тем не менее инстинктивно ведёт себя неотличимо от человеческого существа, им обладающего . Это аргумент, призванный показать, что сознание – это нечто нефизическое.
Лагерь B – к нему принадлежит Дэниел Деннет – утверждает, что Чалмерс и другие, кто говорит, что поведение зомби было бы неотличимо от нормального, попросту неправы, когда утверждают, что сознание – это нечто, что можно таким образом выделить. Деннет говорит, что сознание – не единая сущность, а комбинация способностей.
– Ага, – отозвалась Кайла.
– И Чалмерс постулировал один мир, заселённый исключительно полностью осознающими себя существами, и другой, совершенно отдельный мир, заселённый исключительно зомби, – Чалмерс назвал его «Зомбиленд».
– Так.
– Но я на стороне Деннета; у меня всегда были проблемы с постулированным Зомбилендом. Он хорош для мысленного эксперимента в аудитории. Но в реальной жизни? Я просто не вижу, как возможно получить жизнеспособное общество такой же, как у нас, сложности, состоящее исключительно из существ без сознания. Без хотя бы нескольких  сознательных особей, поведение которых бессознательные могли бы имитировать, получится… в общем, получится общество неандертальцев: цивилизация застоя, в которой ничего не меняется. Мы, Q3, предлагаем новые идеи, и Q1 воспроизводят эти идеи снова и снова.
– Но если Q1 отличаются своим поведением от нас, пусть даже чуть-чуть, то они не философские зомби – не в том смысле, что вкладывал в это понятие Чалмерс.
– Ну да. Поэтому нужно чётко отличать «наших» зомби, демонстрирующих отличие, от Чалмерсовых. И ведь наши на самом деле  философские, верно? «Философия» означает «любовь к мудрости», а наши эф-зэ любят мудрость в том смысле, что их к ней влечёт, потому что собственной они не имеют. Однако когда появляется идея…
– Ты говоришь о мемах, – сказала Кайла.
Я кивнул:
– Думаю, да: идеи, распространяющиеся в обществе. Забавно, что понятие «вирусный» стало синонимом «мема». Эф-зэ того типа, о котором мы говорим, не имеют сознательной защиты против идей, не важно, насколько дурацких, и потому легко инфицируются ими.
Кайла кивнула:
– Это бы объяснило проблему доверия к опросам. Ну, когда ты постоянно слышишь о результатах опросов, согласно которым оказываешься в меньшинстве. Ты не знаешь никого , кто бы верил в креационизм, но опросы говорят, что по крайней мере большинство американцев – креационисты. Ты не знаешь никого , кто верил бы в похищение людей инопланетянами, но опросы говорят, что большинство людей верят. Может быть, это как раз случаи распространения мемов среди эф-зэ. Да, они могут перебираться и на уровни Q2 и Q3, однако именно Q1, по определению, наиболее подвержены некритическому одобрению такого рода.
– Ну конечно, – сказал я. – Это же как раз всё, чем живут эф-зэ: говори и делай то, что говорит и делает сосед. И если Q2 или Q3 запускают какую-нибудь идею, не важно, насколько отталкивающую, она распространяется.
Я не мог видеть, нахмурилась ли Кайла, но, судя по голосу, да.
– И всё равно это кажется… я не знаю, немного шаблонно?
– Необязательно, – ответил я. – Рене Жирар хорошо это сформулировал. Люди, говорил он, в основе своей существа-имитаторы. Мы не думаем за себя, мы копируем то, что делают другие. Он опередил современную неврологию на десятилетия. Задолго до открытия зеркальных нейронов он постулировал – на основе собственных исследований существующих культур и изучения древних текстов, – что бо́льшая часть нашего поведения подражательна – он называл это «психологическим мимезисом».
– Жирар – это тот, который говорил, что общество всегда находит козлов отпущения?
– Да, и это ещё один пример эффекта толпы, когда все приходят к одной и той же мысли. – Я взглянул в боковое окно на плоскую тёмную прерию, освещённую ломтиком луны. – Мы все гоминиды, все обезьяны. А что у всех обезьян общего? То, чему мы дали такое же название, как и им самим – нам  самим. Мы обезьянничаем; мы подражаем друг другу. Обезьяна видит – обезьяна делает. Очень просто. Мы – короли  подражания.
– И мы – или по крайней мере эф-зэ – подражаем без разбора, не задумываясь, – ответила Кайла. – И если человек подражает психопату, то его поведение в конечном итоге становится де-факто поведением психопата.
– Как это случилось в нацистской Германии, – сказал я. – Средний… нет, не средний Джо, там это скорее средний Ганс – в общем-то человек неплохой. Но он и его соотечественники весьма преуспели в подражании, а люди, которых они видят, негодяи, типа Гитлера и Гиммлера, Геббельса и Геринга, люди, на самом деле являющиеся монстрами-психопатами, становятся в буквальном смысле этого слова их образцами для подражания. Гансы копируют их позы, манеру речи, привычки. Как на Нюрнбернских съездах – все эф-зэ становятся в строй…
– Прямо как…
Она замолкла, но я знал, что она собиралась сказать, и сказал это за неё:
– Прямо как мой дед.
Конечно, если он и правда был Эрнстом-палачом, то, полагаю, скорее принадлежал к Q2 – был одним из центров типа Девина Беккера, вокруг которых собирались эф-зэ, канцерогеном, заставляющим толпу Q1 образовывать метастазы.
Я смотрел в ветровое стекло, за которым уже начинали тлеть огни Реджайны.

* * *

Пятьсот километров… 

18

Мы добрались до Реджайны в 22:30. К этому моменту мы порядком устали, и, я думаю, оба с тоской смотрели на пролетающие мимо огни мотелей на въезде в город. Однако Кайла сказала, что завтра ей нужно на работу, и поэтому после короткой остановки с пончиками и кофе для поддержания уровня сахара в крови я занял водительское место и не вылезал из-за баранки до самого Саскатуна. Дочь Кайлы, Райан, ночевала у бабушки, и…
И было реально поздно, несмотря на всю нашу спешку, а Кайлу, по-видимому, и правда несколько беспокоила перспектива остаться в квартире наедине со мной, так что я сказал: «Отличный диван» – и растянулся на нём, включил на айфоне генератор белого шума и через пару минут уже спал.
Но сны мне в этот раз снились приятные.

* * *

Мы с Кайлой приехали в «Канадский Источник Света» к девяти утра. Меня позабавил тот факт, что он располагался по адресу бульвар Инноваций, 44; подозреваю, остальные обитатели этой улицы испытывали большие затруднения с соответствием тому, что Кайла рассказала мне во время нашей экскурсии.
– Синхротрон, – говорила она, – удивительно гибкий инструмент; среди ускорителей частиц он как швейцарский нож. Его выход можно настроить практически на что угодно, на любой диапазон энергий, длину волны, разрешение, фотонную яркость и размер пучка. Исследователи здесь работают в области фундаментальной физики, археологии, геологии, ботаники, материаловедения и новых видов топлива.
– И ты говорила, что здесь же проверяла своего брата? Это никому не показалось необычным – эксперимент с живым подопытным?
– Раньше – да, но теперь здесь часто и людей лечат. Один из выходов пучка называется БВИТ – это означает «биометрическая визуализация и терапия».
Огромное накопительное кольцо синхротрона помещалось в обширной квадратной яме, окружённой с трёх сторон галереями. Внутренняя часть каждой галереи выходила на кольцо; с внешней стороны были двери, ведущие в кабинеты и лаборатории. Кайла на ходу показывала различные выходы пучка, отходящие от кольца по касательной. Она, должно быть, привыкла к доносящемуся снизу постоянному механическому рокоту, но у меня от него уже начинала болеть голова.
– Привет, Кайла, – сказал подошедший к нам блондин с волосами песочного цвета и в кричащей гавайской рубахе. – С возвращением.
Она тепло ему улыбнулась:
– Привет, Джефф.
– И как там в Манитобе?
Она бросила на меня быстрый взгляд.
– Поучительно.
Джеффа этот ответ, похоже, позабавил.
– Только не забудь про отчёт о командировке, хорошо?
– Обязательно, – ответила Кайла.
– Кто это? – спросил я, когда он отправился восвояси.
– О, прости. Это Джефф Катлер; он и. о. директора.
– Он всегда так одевается?
– Вообще-то да. – Кайла указала на галерею на противоположном краю огромного пространства синхротрона. – Он постоянно кому-то нужен; в гавайской рубашке его легче заметить. Вики с этой же целью одевается в чёрное с головы до ног, и… вот, видишь? Вон она, на той стороне.
– Ты заметила её; а как она заметит тебя?
– Очень просто. Я здесь единственная с симпатичным мужчиной на прицепе. – Она подмигнула и заспешила вдоль галереи на противоположную сторону. Виктория шла, на ходу набирая текстовое сообщение; мы приблизились почти вплотную, когда она нас заметила.
– Привет, Кай, – сказала она, заулыбавшись.
– Вики, это Джим Марчук. – Они с Кайлой переглянулись, скрывая улыбки. Очевидно, у них был разговор о том, стоит ли Кайле искать встречи с бывшим бойфрендом во время поездки в Виннипег. – Джим, это Виктория Чен.
– Привет, Джим, – сказала Вики. – Много о тебе слышала.
Я на автомате ответил своё обычное «надеюсь, только хорошее» и догадался по подёргиванию уголка её рта, что вообще-то не всё, что она обо мне слышала, было таким; конечно, Кайла рассказала подруге о том, как у меня сорвало крышу много лет назад.
– Так вы готовы? – спросила Вики. – Нам сегодня везёт; я получила время на пучке ещё до захода солнца. – Она взглянула на телефон, который держала в руке: – И оно начинается через четыре минуты.
– Здорово, – ответила Кайла. Виктория резко развернулась и быстро пошла прочь. Я заметил, что она использует шестиугольный дозиметр как заколку для своих длинных чёрных волос; меня это позабавило. Кайла догнала её, и они всю дорогу обсуждали какую-то физическую проблему. Я постоянно заглядывал через поручни на суету на дне ямы кольца; она напоминала мне «Метрополис» Фрица Ланга.
Когда закончилась последняя галерея, мы спустились по лестнице на уровень синхротрона. Там были другие учёные, некоторые в лабораторных халатах; Вики с Кайлой приветствовали каждого, кто встречался на пути.
Мы быстро прошли к выходу пучка СусиQ, возле которого стояла больничная каталка. Виктория уже получила одобрение комитета по этике и разрешение на работу с подопытными-людьми, но мне всё равно пришлось подписать отказ от ответственности; я сделал это, даже не пытаясь его прочитать. А потом улёгся на спину, и, когда Вики склонилась надо мной, я не смог не заметить, что она очень красива. Она затянула у меня на лбу ремень – толстый, желтовато-белый, из того же материала, из которого делают ремни безопасности, – чтобы не дать мне двигать головой, а потом с помощью Кайлы подкатила каталку к выходу пучка – набору трубок, который заканчивался конической формы эмиттером.
Я смотрел в маячивший на огромной высоте потолок. С него свисали трубы и кабели, ещё там был жёлтый кран, по-видимому способный двигаться по рельсам как вправо-влево, так и вперёд-назад.
– Порядок, – сказала Виктория.
– Ага, я тоже готов, можно начинать.
Она рассмеялась.
– Мы закончили , Джим.
– О.
Она снова склонилась надо мной и отстегнула ремень. Я потёр лоб, чтобы восстановить кровообращение; текстура ремня отпечаталась у меня на коже.
– И каков же вердикт?
– Ты Q3, как я и Кайла, – ответила она.
– Суперская позиция, – сказал я и сел.
– Он всегда такой? – спросила Вики, глядя на Кайлу.
Кайла усмехнулась:
– Боюсь, что да.
Я слез с каталки и встал так, чтобы мне был виден монитор, в который они смотрели. Вики ткнула пальцем в изображение:
– Видишь эти три выброса? Каждый из них – электрон в суперпозиции.
– А это что? – спросил я, указывая на изломанную горизонтальную линию в верхней части дисплея.
– Мы пока не уверены, – ответила Вики, хмурясь. – Она всегда здесь, когда мы делаем тест, и она никогда не меняется. Выглядит как своего рода квантовая запутанность, но… – Она пожала плечами.
– Со временем мы разберёмся, – сказала Кайла, – пока же… пока же – да, она нас бесит до чёртиков.
– Ну, – ответил я, – желаю вам разобраться побыстрее.

19

Кайле в тот день надо было работать, из-за чего мне понадобилось убить порядочно времени. Хотелось как можно полнее вспомнить мои пропавшие шесть месяцев, так что я решил посмотреть, не живёт ли кто-нибудь из моих знакомых того периода в Саскатуне. Кайла показала пустой офис, я уселся там за компьютер и вбил в поисковик:
«Университет Манитобы» выпуск 2003 Саскатун 
Я просмотрел первую страницу результатов: страницы в ЛинкдИн, бизнес-каталоги – но не нашёл ни одного знакомого имени. Я открыл вторую страницу – и вот, полюбуйтесь, мой хороший знакомый, Дэвид Суинсон; в общаге мы жили в соседних комнатах. Он, похоже, стал офтальмологом, и место его работы, согласно Гугл-картам, располагалось неподалёку от «Источника Света». «Чем чёрт не шутит» , – подумал я и отправился к Кайле просить разрешения позаимствовать её машину.

* * *

Гипермаркет оказался небольшим по меркам этого вида торговых заведений – всего пара дюжин магазинов, большинство из которых принадлежало большим одёжным сетям: «The Gap», «Lululemon», «Old Navy». Но тут было также несколько офисов специалистов: два семейных психолога, бухгалтер и мой друг Дэйв – офтальмолог. Витрина его офиса была завешена постерами, изображавшими людей в очках. Хотя я был уверен, что они изображают людей в оправах  для очков: отсутствовали искажения и отражения, по которым можно было бы заключить, что в оправы вставлены линзы.
Я распахнул дверь; звякнул колокольчик. Внутри оказались стол секретаря, стулья, деревянные стеллажи, заполненные оправами, и ещё одна дверь, предположительно ведущая в смотровую. Секретарь, по-видимому, куда-то отлучился, потому что на появившемся из-за двери кабинета мужчине был тёмно-синий лабораторный халат. Я не узнал бы его, встреться мы на улице. Все волосы, кроме узенькой полоски по краям, исчезли с его головы, а густая борода закрывала нижнюю часть лица. Его голубые глаза окружали морщины, а кожа демонстрировала одновременно грубость и рыхлость, отсутствовавшие, когда ему было двадцать.
– Дэйв? – сказал я.
Он смотрел на меня без малейших признаков узнавания – это меня расстроило. Мне нравилось думать, что я выгляжу моложе своих лет.
– Да?
– Это я. Джим. Джим Марчук. Ну, ты помнишь, из Университета Манитобы.
Его глаза расширились, а на бледном лице появился румянец.
– Б**дь, – тихо сказал он.
– Я понимаю, что прошло много времени, но…
– Убирайся. – Его голос стал резким. – Выметайся к такой-то матери.
– Дэйв, я…
– И никакой я тебе не «Дэйв». Господи! Господи грёбаный Иисусе…
– Я просто хотел задать несколько вопросов, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал по-прежнему дружелюбно.
– О чём? О том, как ты чуть не разрушил всю мою жизнь? Какого чёрта ты тут делаешь? Да я собираюсь обоссать твою грёбаную могилу – и жду не дождусь, когда ты в ней окажешься.
– Дэйв, честное слово…
Посреди лба у него набухла вертикальная вена.
– «Честное»? – Он презрительно фыркнул. – «Честное». Ты даже не знаешь, что это означает.
– Дэйв, я не знаю, что, по-твоему, я такого сделал, но…
– Но ничего , – перебил он. Его руки, сжатые в кулаки, подрагивали. Он, по-видимому, осознавал, что теряет самообладание, потому что сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. А затем сказал, медленно и отчётливо: – Это частная собственность. Я прошу тебя – я требую,  – чтобы ты ушёл. Прямо сейчас.
– Дэйв…
– Прямо сейчас, или я звоню в полицию. Понятно? – И он трясущейся рукой указал на стеклянную дверь.
Ещё секунду я смотрел на него, потом слегка пожал плечами. Я беспокоился насчёт того, что он может сделать, если я повернусь к нему спиной, и поэтому попятился, раздумывая, что же такое я должен был ему сделать двадцать лет назад.

* * *

Какое-то время я бродил по гипермаркету в трансе, пытаясь восстановить душевное равновесие и дожидаясь, пока сердце перестанет колотиться. Когда я наконец почувствовал себя достаточно успокоившимся, чтобы сесть за руль, я поехал в «Источник Света» вернуть Кайле машину.
Хотя мои дела здесь, строго говоря, были завершены – меня проверили на пучке, так что я мог взять такси, поехать на автовокзал, купить билет и отправиться в долгий обратный путь, – был вечер пятницы, и, к моему восторгу, Кайла предложила остаться на выходные. Она жила не слишком далеко от «Источника Света», так что, вместо того чтобы отправить меня шататься по окрестностям до конца рабочего дня, она вызвалась отвезти меня к себе домой. Сперва мы забежали в офис Виктории, и Кайла забрала у неё запасные ключи от своей квартиры – похоже, у каждой были ключи от обоих домов, – чтобы я мог выйти погулять или ещё куда, а потом она отвезла меня домой. Я думал, она просто высадит меня у входа, но она заглушила машину, повернулась ко мне и…
…развернула меня к себе лицом, обхватила за шею, притянула к себе и поцеловала.
Когда наши губы наконец разъединились, я тихо сказал:
– Вау…
Она улыбнулась мне; в голубых глазах блестели искорки.
– До сих пор я не была уверена, но ты прошёл тест. Плюс, Вики считает, что ты красавчик.
Кайла взяла меня за руку и отвела наверх, в спальню – она была оформлена в мятно-зелёных тонах, – и скоро наша одежда куда-то подевалась, а мы оказались в постели. У меня определённо были фантазии о том, что произойдёт нечто подобное, но сейчас была середина дня, и, хотя свет был выключен, из окна с улицы его проникало достаточно. Я испытывал не меньший дискомфорт, чем во время ланча, за которым мы с Кайлой встретились впервые. Никто не выглядит в тридцать девять так же хорошо, как выглядел в двадцать, и, хотя я и старался упражняться хотя бы по чуть-чуть каждый день, она без сомнения заметила, что я постарел с тех времён, когда она в последний раз видела меня голым.
Но вот я нашёл Кайлу совершенно потрясающей: гладкая кожа, плоский животик, маленькие высокие груди и посадочная полоска, по-видимому, того же тёмного каштанового цвета, что и натуральный цвет её волос. У неё также была великолепная татуировка бирюзовой бабочки, чьё тельце располагалось параллельно, но чуть выше линии бикини. Я пробежал кончиками пальцев вдоль переднего края её верхнего крыла и с удивлением нащупал выступающий над кожей рубец.
Она, должно быть, предвидела мой вопрос.
– Я из-за этого и сделала тату, – сказала она. – Выглядит получше, чем шрам после аппендэктомии. – Я не мог не согласиться; бабочка была очень красивой, как и её носительница.
У Кайлы в ночном столике нашлись презервативы, и мы с ней весьма приятно провели следующие полчаса – а потом ей нужно было возвращаться на работу.

* * *

Кайла вернулась через четыре часа в компании шестилетней дочки. Райан сразу же прошла в гостиную, где я сидел и читал, чтобы поздороваться. У неё были длинные светло-коричневые волосы и карие глаза, а когда она улыбалась, на левой щеке появлялась ямочка; на ней была футболка с портретом певицы по имени Лорд (к счастью, имя было любезно подписано под портретом, иначе я бы понятия не имел, кто это такая).
– Райан, – сказала Кайла, догнав её, – это Джим.
– «Джим», – повторила она, словно пробуя на вкус. – Я буду звать тебя Джимми, как Джимми-сверчка.
– Тогда я тебя буду звать «Имбирёк», – сказал я.
– Почему?
– Потому что взрослые иногда пьют водку и имбирное пиво.
Она нахмурилась, пытаясь разобраться, потом вскрикнула:
– О! – Её улыбка была, словно солнце. – Хорошо, Джимми!
Закончив с темой тайных имён, Райан сказала:
– Тебе нравится Тейлор Свифт?
– Смеёшься? Она входит в десятку моих любимых Тейлоров!
– У неё новый клип! – воскликнула Райан. – Давай я тебе покажу…
Я улыбнулся Кайле, которая тепло улыбнулась мне в ответ, а Райан взяла меня за руку и повела к дивану, на котором лежал макбук. Она открыла его, зашла на Ютуб и стала запускать свои любимые клипы; я охал и ахал в подходящих местах.
Поскольку с момента возвращения из Виннипега у Кайлы не было возможности зайти в магазин, в доме почти не было еды. Я вызвался заказать на всех пиццу; Кайла порекомендовала место под названием «У Ти-Джея», и мы заказали две: одну большую № 14 («Пепперони с грибами») для девочек и маленькую № 19 («Вегетарианская суприм») без сыра для меня.
После ужина я наблюдал, как Райан демонстрирует свои навыки в «Майнкрафте» и «Утконосах-пиратах». Когда ей пришло время отправляться в постель, она крепко меня обняла. Кайла повела её наверх, а я залез в телефон почитать новости. И сразу наткнулся на ужасное: три латиноамериканки, то ли нелегалки, то ли нет, были найдены застреленными на окраине Далласа. Тем временем съезд НДП, практически сразу объявивший Нахида Ненши лидером партии, получил хорошую прессу: в «Торонто стар» появилась редакционная статья под заголовком «Ненши – не меньше», который звучал довольно забавно, и я подумал, что он станет мемом.
Когда Кайла вернулась, она села рядом со мной на диван и положила руку мне на бедро.
– Ты очень понравился Райан. Обычно она дождаться не может, чтобы скрыться от моих друзей.
– Она милая, – сказал я. – Общаться с ней одно удовольствие.
– Похоже, дети тебя любят. Никогда не думал завести собственных?
Я отвёл взгляд.
– Бывает, – ответил я. – Время от времени.

20

– Анна-Ли, Джим, большое спасибо, что пришли, – сказала доктор Вилладжер, – мы не виделись, думаю, года три?
– Да, – ответил я, садясь в левое из двух кресел, повёрнутых к столу.
– Не за что, – сказала Анна-Ли, усаживаясь в правое кресло.
– У меня есть новости, – сказала Вилладжер. Анна-Ли, должно быть, что-то расслышала в голосе доктора; она взяла меня за руку и сжала её. – Как вы знаете, я всегда рекомендую амниоцентез женщинам старше тридцати пяти, чисто в качестве меры предосторожности. И в общем, на это есть веские причины. Риск определённых аномалий резко увеличивается после этого возраста.
– Господи, – почти неслышно прошептала Анна-Ли.
Доктор Вилладжер кивнула:
– У плода синдром Дауна.
– Вы уверены? – спросил я, зная, что, конечно, неясности тут быть не может.
– Да, совершенно уверена. У него – это, кстати, мальчик – три двадцать третьих хромосомы.
Провинциальная медицинская страховка покрывает аборт в таких случаях, если вы решите его сделать.
– Господи, – снова сказала Анна-Ли. – Господи…
– Вам необязательно принимать решение сегодня, – добавила доктор Вилладжер. – Но это нужно сделать в ближайшее время.

* * *

Мы с Анной-Ли лежали рядом в постели, вглядываясь в тёмные глубины потолка.
– Дорогая, – сказал я, – мы ведь говорили об этом, перед тем как сделать тест.
Я надеялся на словесное признание или хотя бы на шуршание подушки, которое показало бы, что она кивает в знак согласия. Но ничего не услышал.
– Я хочу сказать, – продолжил я, – поскольку мы планируем лишь одного ребёнка, мы должны подумать, будет ли этот  ребёнок наилучшим вложением наших ресурсов, верно? Нас ждут огромные дополнительные расходы, и, что бы мы ни делали, у ребёнка почти наверняка будет жизнь не только пониженного качества, но также и более короткая: люди с синдромом Дауна редко доживают до тридцати.
Она была неподвижна, словно поваленная статуя.
– И кроме того, ты ведь знаешь позицию утилитаризма: нельзя отдавать предпочтения собственным нуждам; ты не можешь ставить их впереди нужд других. Но ты можешь учитывать их так же, как и нужды любого другого человека. Это не та жизнь, которой мы хотели. Да, конечно, быть родителями – это всегда работа на полный день, но это не оставит нам возможности ни для чего другого. А экономический ущерб…
Я замолчал, желая, чтобы она дала какой-нибудь знак – какой угодно, – что мои слова проникают в её сознание.
– Ты говоришь о нашем сыне, – сказала она наконец.
Я выдохнул.
– У эмбриона…
– Пожалуйста, – твёрдым голосом прервала меня Анна-Ли.
Но я не сдавался.
– У эмбриона моральная ценность не больше, чем та, что мы присваиваем животным с похожим уровнем самосознания, рационализма, способности чувствовать и прочего. Позиция утилитаризма…
– В жопу утилитаризм, – сказала она и перевернулась на бок, спиной ко мне.
Я тоже перевернулся на бок; мне хотелось её обнять, но я лишь протянул руку и коснулся её. Ухом, прижатым к подушке, я различил тихое биение своего сердца.
Или…
Нет, нет. Разумеется, моего. Чьего же ещё?

* * *

Я был там, в родовой палате, когда Верджил появился на свет. Он молчал; даже когда доктор Вилладжер осторожно шлёпнула его по попе, он не издал ни звука. Я надеялся, вопреки всякой логике, увидеть нормального ребёнка, но даже по чертам его лица, сплющенного и мокрого, было видно, что пренатальный диагноз был верен. У Верджила было плоское лицо, и язык чуть высовывался изо рта. Доктор Вилладжер протянула его Анне-Ли, лицо которой до сих пор было залито слезами после испытанных во время родов болей, однако на нём появилось выражение радости, когда она взяла мальчика на руки, – и пока не посмотрела на меня. Хотя я сыграл свою роль безупречно, её взгляд был холоден.

* * *

После родов Анну-Ли и Верджила продержали в больнице четыре дня: по-видимому, у ребёнка с синдромом Дауна сразу после рождения может возникнуть масса осложнений – проблемы с дыханием, трудности с сосанием и прочее. Я проводил в больнице столько времени, сколько мог; когда в часы для посещений не мог прийти я, там была мама Анны-Ли.
Когда Верджила наконец были готовы выписать, я приехал, чтобы отвезти его с Анной-Ли домой. Я вошёл в знакомую палату с её бледно-жёлтыми стенами: моя факультетская страховка не покрывала расходов на индивидуальную палату. Я удивился, обнаружив там тёщу, молча стоящую рядом с кроватью.
– Я не еду домой, – сказала Анна-Ли, как только я вошёл. Верджил спал у её груди.
– Но доктор Вилладжер сказала…
– Я выписываюсь из больницы, – прервала меня Анна-Ли, – но мы с Верджилом будем жить у моих родителей.
Я секунду помолчал, переваривая услышанное.
– Могу я спросить почему?
– Я не хочу, чтобы Верджил когда-нибудь  увидел этот твой взгляд.
– Какой взгляд?
– Говорящий, что ты хотел бы, чтобы он никогда не рождался.
– Анна-Ли, прошу…
– Это ведь правда, да? Ты именно так к нему относишься.
Я открыл было рот, но не смог найти подходящих слов.
Анна-Ли крепче прижала младенца к себе и покачала головой:
– Ради бога, Джим…

* * *

Я тряхнул головой, прогоняя воспоминания, и снова повернулся к Кайле, в её гостиной, здесь и сейчас – и попытался увести разговор подальше от детской темы.
– Это Тревис? – спросил я, вставая и приглядываясь к фотографиям в рамках, расставленным по книжным полкам. Я заметил фамильное сходство с Кайлой: высокие скулы, крупный нос и идеально вертикальный лоб.
Она подошла и встала рядом со мной.
– Ага.
На одном из фото на нём была коричнево-жёлтая футболка Университета Манитобы.
– Он тоже учился в Манитобе?
– Да. В бизнес-школе. Он был очень спортивным – хорошо бегал, но кроме того занимался сноубордингом, мотокроссом и прочим. – Она указала на другое фото: – Вот здесь он финиширует на Бостонском марафоне.
– Какой это год?
Она взяла рамку, перевернула её и прочла надпись на обратной стороне.
– Двухтысячный, – сказала она. – «Марафон Миллениума». – Я собрался было сказать: «На самом деле…», но она меня опередила: – Конечно, не по-настоящему. Но так его назвали. – Однако потом в её голосе прорезалась грусть. – Последний год, когда Тревис в нём участвовал.
– Да?
– Он впал в кому в 2001-м.
У меня похолодело внутри.
– Когда именно?
– Не помню точно. Но где-то перед тем, как мы начали встречаться.
– А это было в начале марта, так что, если ты уверена, что это было в 2001-м, значит, где-то в январе или феврале.
– Думаю, так.
– Ты говорила, что его нашли без сознания. Где?
– В аудитории.
– В университетском кампусе?
– Ага.
– Ты знаешь, в каком здании?
– Нет. А что?
– Он никак не мог участвовать в экспериментах профессора Уоркентина?
– Понятия не имею.
– Господи. – Я вернулся к дивану и тяжело уселся на него.
– Джим? В чём дело?
– Менно Уоркентин недавно мне кое-что рассказал. Что он чувствовал такую вину передо мной, что… в общем, по его словам, он пытался покончить с собой. Не получилось – он разбил машину и ослеп…
– Боже! Правда?
– Так он сказал. Но если подумать здраво, что такого со мной случилось? Согласно показаниям его осциллоскопа, я утратил свой внутренний голос. Но внешне моё поведение осталось практически таким же, как и раньше, – так что это слишком абстрактная вещь, чтобы из-за неё наложить на себя руки, даже для психолога. И он ведь пытался исправить то, что сделал, с помощью лазеров, но только сделал хуже, став причиной моего… периода моего плохого поведения. Но что, если я не единственный, кто потерял сознание из-за его аппаратуры? Что, если студент-спортсмен из бизнес-школы тоже отключился, но в себя не пришёл? Такое  повисло бы очень тяжёлым грузом, если бы парень так и не проснулся, если бы его жизнь оказалась полностью разрушена по твоей вине.
– Боже правый! – сказала Кайла.
– Вот именно.
– Что же нам теперь делать?
– Я сфотографировал документы по его проекту. Давай посмотрим, не упоминается ли в них твой брат.
Мы скопировали фотографии с моего айфона на её макбук, чтобы их можно было изучать на большом экране, но не нашли в них упоминания о Тревисе – или подопытном, обозначенном «ТГ».
– Может, спросить Уоркентина напрямую? – предложила Кайла.
– В принципе можно. Но если он станет отрицать всякую связь с Тревисом, то будет предупреждён и может избавиться от других документов, которые его изобличают. Думаю, лучше будет выждать время.
Кайла подумала над этим, затем кивнула:
– Ну, это-то я умею.
– Что?
– Выжидать – навык; я научилась этому у брата.
Мы поболтали ещё немного, однако я вздремнул днём, а вот Кайла устала. Чтобы не показаться бесцеремонным, я спросил, не найдётся ли у неё одеяла на диван – прошлой ночью было довольно прохладно. Она встала, повернулась ко мне, протянула руку и сказала:
– Не говори глупостей.
Мы поднялись наверх и какое-то время лежали, уютно обнявшись, а потом немного отстранились; думаю, она заснула раньше меня, но я тоже вскорости задремал, пока…
Пока я внезапно не сел на кровати, безуспешно пытаясь сделать вдох.
– Джим? – Я был дезориентирован, и женский голос сбил меня с толку; мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, кто это. Она завозилась в постели, и я ощутил руку у себя на спине.
– Боже, – сказала Кайла, – да ты дрожишь как осиновый лист.
Помимо этого я весь взмок; простыни подо мной тоже были влажными. В темноте я ничего не видел, кроме двух красных глазков-светодиодов, светящихся, словно глаза демона.
Этот кошмар не навещал меня уже много недель, но сегодня он был такой же, как и всегда. Я, в ярости машущий горящим факелом; но, что странно, пламя холодно и неподвижно, а передо мной стоит демон, монстр, тварь , которую нужно остановить, покарать…
Я положил ладонь себе на грудь, ощутив, как колотится сердце.
– Прости, – сказал я. – Плохой сон.
– Всё нормально, – тихо ответила Кайла, снова укладываясь и мягко привлекая меня к себе, в объятия. С этого ракурса я уже не видел светодиодных глаз, не видел ничего, кроме тьмы.

21

– Доброе утро. Итак, некоторое время назад я спрашивал, кто из вас каждый день приезжает в университет на машине; помните? Это когда мы говорили о философских зомби. Так вот, позвольте сегодня задать противоположный вопрос: теперь, когда погода снова установилась, кто из вас каждый день приходит на учёбу пешком? 
Поднялось довольно небольшое число рук. 
– Ха, – сказал я. – Я вот делаю так довольно часто. И сегодня тоже пришёл пешком. Я живу примерно в двух километрах к северу отсюда на берегу Ред-Ривер, и, должен вам сказать, идти вдоль берега гораздо приятнее, чем пробираться сквозь потоки машин на шоссе Пембина. Но не сегодня, да. Проходя под мостом Епископа Грандена, я увидел девочку, лежащую в воде лицом вниз. 
Несколько студентов ахнули. 
Я кивнул и продолжил: 
– Она была совсем близко от берега, вероятно, без сознания; течение там не слишком сильное, так что я смог бы добрести до неё и вытащить. – Я сделал паузу. – И так бы и сделал, но посмотрите на эти туфли. – Я вышел из-за кафедры. – Лучшие туфли, что у меня есть. Не кожа, конечно (вы ведь меня хорошо знаете), но они наверняка оказались бы безнадёжно испорчены, вы согласны? А стоят они две сотни долларов. Так что я прошёл мимо. Вы бы сделали то же самое, окажись вы, как говорится, в моих туфлях .
Я видел, как меняется выражение лиц студентов по мере того, как они, один за другим, осознавали, что речь идёт о гипотетической ситуации. 
– Мы и правда вас хорошо знаем, – сказал Борис. – И, если бы это произошло на самом деле, вы бы вмешались. 
Я улыбнулся. 
– Вмешался бы. Но почему? 
– Потому что жизнь девочки гораздо ценнее, чем пара любых туфель. Собственно, нет такого материального объекта, которым вы бы не пожертвовали, чтобы спасти жизнь человека. 
– Именно, – сказал я и оглядел студентов. – Поэтому предположим, что кто-то из вас… Фелисити, я, конечно, не эксперт, но эти туфельки на вид стоят никак не меньше двух сотен, верно? 
– Каждая, – ответила Фелисити, улыбаясь. 
– Так что же? Ты полезла бы за девочкой в воду? 
– Я бы их сначала сняла. 
– А что, если… 
Но она уже разулась. 
– Ладно, – сказал я, разводя руками в знак поражения. – Но что, если на тебе были бы туфли вроде моих… 
– Да ни за что, – сказала Фелисити, закатывая глаза. По аудитории прокатился смех. 
– …которые надо расшнуровывать. На это нет времени: нужно действовать быстро. Ты бы полезла в воду? 
– Без сомнения, – ответила Фелисити. 
– Хорошо. Я знал, что это в тебе есть. – Я оглядел аудиторию. – Кто-нибудь ещё? Есть здесь кто-нибудь, кто не пожертвовал бы парой реально дорогих туфель, чтобы спасти тонущую девочку? 
Никто не вызвался; несколько человек покачали головами. 
– Хорошо, очень хорошо. Потому что знаете, что за историю я вам только что рассказал? Она произошла на самом деле. Только та девочка тонула не в Ред-Ривер рядом с моим домом. Она умирала от голода в Африке. И двести долларов, которые я потратил на свои туфли, легко могли спасти её жизнь, будучи перечисленными в уважаемое гуманитарное агентство. Если бы я пустил сейчас по кругу шляпу, многие ли из вас почувствовали бы себя обязанными положить в неё двести долларов или долговую расписку на эту сумму, если бы знали, что деньги пойдут напрямую на спасение жизни в Африке? Я не спрашиваю, кто из вас считает, что это было бы добрым делом; я спрашиваю, кто почувствовал бы, что обязан это сделать? 
Никто не ответил. 
– Ладно, – сказал я. – Среди вас есть треккеры ?
Поднялось несколько рук, потом, видя, что нашлись люди, готовые в этом признаться, подняли руки ещё несколько человек – одна из студенток изобразила при этом вулканское приветствие. 
– Отлично. Мелоди, – сказал я, – насколько хорошо ты знакома с подробностями вселенной «Стартрека»? 
– Тиберий , – тут же отозвалась она. 
– Ха. Верно. Но давай немного поиграем в «Свою игру» по «Стартреку». Ты помнишь фильм Абрамса 2009 года – первый фильм после перезагрузки франшизы? 
– Конечно. 
– Помнишь, как Спока в детстве тестировали компьютеры на Вулкане, сразу после того как вулканские дети начали к нему приставать? 
– Да. 
– Задаваемых вопросов не видно, но сцена кончается его уверенным ответом: «Когда с точки зрения морали действие достойно похвалы, но необязательно». Помнишь этот эпизод? 
– Да. 
– Отлично. Итак, вопрос на тысячу из категории «философская терминология»: какой вопрос был задан Споку? 
– Эммм… – сказала Мелоди. – Э-э… 
– Нет-нет, не по-вулкански, – сказал я. – По-английски. 
Она рассмеялась, её смех подхватили остальные. 
– Без малейшего понятия. 
– У кого-нибудь есть идеи? – спросил я, оглядывая аудиторию. – Какой вопрос компьютер задал Споку? 
Паскаль в четвёртом ряду решил рискнуть: 
– Что такое суперэрогация? 
– Именно! И нет, это не излишне частый полив комнатных растений. Суперэрогация – это когда ты делаешь доброе дело, которое не обязан делать. Итак: почему вы считаете, что спасение девочки, которая тонет на ваших глазах, – это моральный императив, даже ценой потери двухсот долларов, но дать денег на спасение ребёнка в далёкой стране – это в лучшем случае добровольное деяние, или, другими словами, мицва? 

* * *

Бойфренда Виктории Чен звали Росс. Он преподавал английский в старших классах Сити-Парк-Коллегиэйт, на противоположном берегу реки Южный Саскачеван от синхротрона. По понедельникам у него было свободное окно после ланча, и сегодня, как всегда, он заехал за Викторией, и они отправились в ресторан «У Александра». Вики, как обычно, была одета в чёрное, Росс же – в свой любимый синий цвет.
Сделав заказ – чашка тайской лапши для неё, куриный бургер с халапеньо и гуакамоле для себя, – Росс сказал:
– Одна из моих учениц сдала в пятницу сочинение с эмодзи, – он покачал головой. – Можешь себе представить?
Вики посмотрела на него. Он ей об этом рассказывал буквально вчера. Росс тем временем продолжал:
– Ненавижу такое. Так и подмывало поставить ей «неуд» только за них.
Она наклонила голову набок. Конечно, люди делают так всё время: с ними что-то происходит, и они делятся своим опытом с каждым, с кем сталкиваются, – они не ведут журнал того, кому и что рассказывали. Вики нравилось думать, что она в этом отношении исключение, но опять же это, вероятно, могло быть как со статистикой, которую она любила цитировать – вполне возможно, некоторым людям по несколько раз: восемьдесят процентов людей думают, что их привлекательность выше средней, а это, по определению, невозможно.
Росс всё ещё не слезал с любимого конька.
– Ну, то есть если всерьёз подумать? Эмодзи? И к тому же неподходящие  эмодзи! Я преподаю «Гамлета» каждый год уже десять лет, и поверь мне, в этой пьесе нет ничего, что нуждалось бы в усилении с помощью картинки панды, которая подмигивает и показывает язык.
Она подумала, не сказать ли «Я знаю, малыш» или даже «Ты мне об этом вчера рассказывал», но его проповедь уже подходила к концу, и она решила просто смириться и сосредоточиться на вкусе лапши.

* * *

Раньше у меня не случалось романов на расстоянии, но Скайп и эсэмэс – а также Сексмс – реально помогали. Я не знаю, как людям удавалось поддерживать такие отношения в прошлом, но сейчас, когда я вернулся в Виннипег, я хоть и скучал безмерно по объятиям Кайлы, но хотя бы поговорить с ней мы могли в любой момент.
Да и встретиться лично не было такой уж большой проблемой. «Эйр-Канада» и «Вест-Джет» совершали по несколько прямых рейсов между Виннипегом и Саскатуном ежедневно, и полёт длился всего полтора часа. Это даже не было особенно дорого: билет в оба конца можно приобрести меньше чем за двести пятьдесят долларов со всеми налогами.
Я был всем сердцем с теми своими ровесниками, кому доставались лишь сезонные преподавательские контракты и которые жили лишь немногим лучше, чем в свои аспирантские годы; но я был профессором с пожизненным контрактом, зарабатывал сто сорок пять тысяч долларов в год, так что мог себе позволить слетать в Саскатун раз или два в месяц без заметного ухудшения качества своей жизни.
Если не считать принципа «практикуй, что проповедуешь». Как верно заметил Питер Сингер в своей книге 2009 года «Жизнь, что ты можешь спасти: действуй сейчас, чтобы покончить с мировой бедностью», нужно двести пятьдесят миллиардов долларов в год, чтобы уничтожить бедность. Если бы каждый из миллиарда самых богатых людей мира (группа, к которой принадлежу я и практически каждый североамериканец среднего класса и выше) отдавал пять долларов в неделю, бедность исчезла бы из нашего мира.
Но они не отдают. Сингер, изобретатель мысленного эксперимента с тонущей девочкой, который я рассматривал на своих семинарах, предложил, чтобы каждый отдавал часть своих чистых доходов на благотворительность – а потом, чтобы предупредить отговорки о том, что пожертвования будут присвоены жирными котами (функционерами благотворительных обществ), он создал веб-сайт TheLifeYouCanSave.org, рекламирующий общества с максимально эффективным расходованием средств, такие как «Оксфам», в котором почти все пожертвованные деньги реально доходят до тех, кто в них нуждается.
Но это была лёгкая часть проекта. Трудная – по крайней мере для тех, кто, подобно мне, ценит своё слово, – это маленькая кнопочка с надписью «Дать обещание». Вы вводите свой брутто-доход и страну, в которой живёте, и сайт вычисляет, какую сумму вы могли бы отдать на благотворительность. В моём случае он предложил перечислять пять процентов, или семь тысяч двести пятьдесят долларов, ежегодно организациям, которые занимаются помощью людям, живущим в крайней бедности.
Однако я преподаю этику; я знаю всё о распределении ответственности. Я знаю, что большинство людей не собирается вообще ничего перечислять. И всё же если среднестатистический Джо может отдать пять процентов, то я, по своим ощущениям, был способен отдать вдвое больше – и я так и делал в течение первых трёх лет. А потом я понял, что не чувствую нужды в этих деньгах, и поднял свои отчисления до пятнадцати процентов, и даже после рождения Верджила, когда я начал отчислять двадцать пять тысяч в год на его содержание, я не стал снижать эту планку.
И если задуматься всерьёз, при всей моей любви к Кайле – а я думаю, что влюбился в неё накрепко и по самые уши, – могу ли я уреза́ть свои пожертвования лишь для того, чтобы облегчить наши с ней отношения?
Нет; конечно же, нет. И поэтому, хотя двести пятьдесят долларов за билет в оба конца было весьма выгодной ценой, я мог себе позволить поездку не слишком часто. И в этот раз я ехал в Саскатун на машине один.
Я иногда шучу, что симпатизирую отрицателям полётов на Луну. В конце концов, никто не ходил по Луне с 1972 года; как мы могли совершить это тогда, но не можем сейчас, почти полвека спустя? Однако, съездив пару раз на машине в Саскатун, я начал также понимать членов Общества Плоской Земли. Каждый канадец знает шутку, увековеченную в заставке телесериала «Заправка на углу», о том, что Саскачеван – это место, где вы можете смотреть, как от вас убегает собака… в течение трёх дней.
Сегодня был день выборов – я проголосовал перед выездом из Виннипега, – но вместо того, чтобы слушать «Си-би-си», где будут одни лишь пустопорожние рассуждения до самого закрытия избирательных участков, я включил аудиокнигу: Дэн Фальк рассказывал о СЕТИ.
По мысли Фалька, одна из вероятных причин того, что мы так и не обнаружили сигналов внеземных цивилизаций, такова: вскоре после изобретения радио любая цивилизация почти гарантированно приобретает способность уничтожить себя. Нам как пользующейся радио цивилизации всего сто двадцать пять лет; кто может утверждать, как долго мы ещё будем существовать?
На этой мрачной ноте я всё-таки переключился на радио, как раз вовремя, чтобы услышать, как диктор с нотками изумления в прекрасно поставленном голосе говорит:
– «Си-би-си» готово огласить результаты. Пусть и с небольшим преимуществом, но у нас будет правительство, сформированное НДП; Нахид Ненши станет двадцать четвёртым премьер-министром Канады. Наш аналитик Хэйден Тренхольм сейчас со мной в нашей студии в Торонто. Хэйден, что вы об этом думаете? 
– Какая напряжённая гонка! Не совсем «Дьюи побеждает Трумэна» , однако, я думаю, результат стал неожиданностью для немалого количества людей. Впрочем, Ненши не привыкать к неожиданностям в день голосования. За шесть месяцев до его избрания мэром Калгари в 2010-м, по опросам, его поддержка равнялась всего восьми процентам. Он завоевал расположение сомневающихся, заняв кабинет мэра; в 2013-м он был переизбран с потрясающим воображение результатом в семьдесят четыре процента. Сегодня вечером его результаты скромнее, но это всё равно историческая победа. 
Я выключил радио, улыбаясь – и не только потому, что моя партия победила; было также приятно осознавать, что такой же, как я, мальчишка из Калгари достиг таких успехов.
Чёрное небо было как полусферическая чаша, протянувшаяся от горизонта до горизонта, а для меня ясная ночь – подлинное искушение. Я остановился на обочине, отошёл от дороги в поле и взглянул вверх. Я всё ещё не мог вспомнить ничего из того семестрового курса по научной фантастике, но в следующем году я посещал курс поэзии, и в памяти всплыла услышанная ещё тогда строка Арчибальда Лампмана: «Благоговенье перед чудом ночи» . Небо было безоблачно и безлунно, и звёзды светили на землю во всем своём великолепии. Я смотрел на них, как всегда, в восхищении, но Дэн Фальк ещё занимал мои мысли, и я почувствовал неодолимую грусть от размышлений об этой оглушительной тишине и от раздумий о том, сколько ещё осталось жить нашей цивилизации.

22

Саскачеван никогда не переходит на летнее время; это означает, что летом я приезжаю сюда на час раньше, чем зимой. Однако в любом случае уже было больше одиннадцати вечера, когда я свернул на ведущую к дому Кайлы дорожку. Мне не терпелось, и дело было не в выпитых за время пути двух литрах кока-колы; секс был лёгок и приятен, и мы заснули в объятиях друг друга.
Утром Райан – которая крепко спала, когда я приехал, – присоединилась к нам за завтраком и сделала мне подарок – бисерную ленту на запястье с надписью «ДС», которую она сделала сама.
– Это значит «Джимми-сверчок»! – воскликнула она. Я широко улыбнулся и надел ленту на руку.
Потом мы отвезли её в Музей естественных наук Саскачеванского университета, расположенный неподалёку от «Источника Света». Саскачеван – страна динозавров, и она глазела на скелеты тираннозавров, трицератопсов и стегозавров, но мне кажется, что больше всего ей понравился искусственный водопад и пруд с декоративными карпами.
Когда Кайла повела Райан в туалет, я достал телефон проверить новости. Правая «Торонто стар», похоже, имела неприятности из-за того, что разместила не фото Ненши в ночь выборов, а его прошлогоднее фото в мусульманском одеянии под огромным заголовком «Правительство меньшинств». Однако в остальном результаты выборов были приняты в Канаде довольно хорошо.
Американские СМИ обычно полностью игнорируют канадские новости, так что от них я многого не ожидал, однако многие из моих «френдов» на «Фейсбуке» сослались на один и тот же клип с президентом Кэрроуэем, по-видимому, говорящим что-то насчёт выборов. Я открыл ссылку.
Квинтон Кэрроуэй выглядел необычайно глянцевым и безупречно холёным: каждая волосинка на своём месте.
– Мистер президент, – крикнул ему репортёр, – вас беспокоит то, что премьер-министр Ненши мусульманин? 
Кэрроуэй улыбнулся своей характерной улыбочкой – словно потянули за верёвочки, прикреплённые к уголкам рта.
– Я поздравляю Нахида Ненши с тем, что он стал первым мусульманином – главой государства в Западном мире. Немалое достижение, да, весьма значительное. И вдобавок от Новой Демократической партии – партии канадских социалистов. Сразу несколько монументальных событий, случившихся впервые. Мы шлём свои поздравления через границу – самую длинную неохраняемую границу в мире. 
Вчера ночью, когда я стоял на том поле, глядя на звёзды, было гораздо холоднее. Но именно сегодня, а не вчера, я ощутил, как меня продирает мороз по коже.

* * *

Вечером в субботу мы с Кайлой и Райан поехали в саскатунский аэропорт, который, как напомнила мне Кайла, был назван в честь Джона Дифенбейкера, ещё одного премьера, отстранённого от власти вотумом недоверия в парламенте; может быть, когда-нибудь и Джастина Трюдо будут вспоминать по названию какого-нибудь аэропорта. Однако мы приехали сюда не для того, чтобы проводить меня домой: Кайла согласилась забрать оттуда Викторию Чен, которая возвращалась с симпозиума в Институте квантовых вычислений в Ватерлоо. Выйдя из зоны прилёта, Вики обняла Райан и Кайлу, и я был приятно удивлён, когда после этого она обняла и меня тоже.
– Как конференция? – спросил я.
– Великолепно, – ответила Виктория. – Все повторяли одну и ту же шутку: можно подумать, что если кто и может это сделать, то квантовый физик; было так много программирования одновременно, что мы все хотели оказаться сразу в нескольких местах. – Она восхищённо покачала головой. – Были Арош и Вайнленд, а «Ди-Уэйв» объявили о новой килокубитовой модели, а…
И Кайла явно понимала, о чём речь; я же ограничился тем, что взял ручку Викиного чемодана на колёсиках и покатил его следом, пока две женщины обсуждали проблемы квантовой механики. Вскоре Райан это надоело, и она потянула Викторию за рукав:
– Тётя Вики, а мне ты что-нибудь привезла?
– Райан! – укоризненно воскликнула Кайла.
– А ты как думаешь? – спросила Вики девочку, хитро улыбаясь.
– Я думаю, привезла! – громко предположила Райан.
– Я думаю, ты права! – в тон ей воскликнула Витория. У неё была сумка на плече, и мы остановились, чтобы она смогла в неё залезть. Она вытащила оттуда маленького плюшевого зверька – зебру, весьма странный выбор для подарка из Онтарио. Но потом я увидел вышитые на крупе буквы «ИКВ»; это был талисман конференции, а полоски – я это увидел, когда пригляделся, – складывались в классический узор двухщелевой интерференции. Ничто из этого не имело особого смысла для Райан, но она надлежащим образом взвизгнула, принимая подарок.
– И, чтобы второй раз не останавливаться, – сказала Вики, – я также привезла кое-что для тебя, Кайла. На самом деле это для «Источника Света», но я появлюсь на работе только в понедельник, так что если до тех пор оно побудет у тебя, то технически ты не возьмёшь его с работы .
Она снова залезла в сумку и вытащила маленький потёртый на вид алюминиевый ящичек. Неподалёку было несколько сидений; мы подошли к ним, сели и открыли ящичек. Внутри, на подушке из чёрного поролона, в вырезанной строго по форме выемке покоился серебристый прибор тридцати сантиметров длиной.
– Что это? – спросила Кайла.
– Ну, за неимением лучшего названия, – ответила Вики, – они называют это квантовым камертоном.
Он и правда был похож на камертон. Половину его длины занимала круглая в сечении рукоять; вторая половина состояла из двух параллельных цилиндрических зубцов, каждый толщиной примерно в мой указательный палец. Однако всё это никак не оправдывало применения слова на букву «к».
– И что в нём квантового? – спросил я.
Виктория достала прибор из ящика и подняла его, словно отгоняя вампира.
– Его разработали в ИКВ. В рукоять вделан нелинейный кристалл в оптическом резонаторе, позволяющем фотонам многократно переотражаться; в результате зубцы излучают два идентичных луча. Лучи индуцируют электронную суперпозицию.
Судя по выражению лица Кайлы, на неё это произвело впечатление, и я решил, что сейчас подходящий момент и мне проявить некоторую социальную мимикрию; я скопировал её выражение.
Вики продолжала:
– Мы даём институту дополнительное время на пучке в обмен на аренду их прототипа. До сих пор он работал очень неплохо. Он отлично порождает  суперпозицию, но не делает её менее подверженной декогеренции. Тем не менее возьми кусок вещества, воздействуй на него этой штукой, и у тебя будет испытательный стенд для квантовых вычислений в течение нескольких наносекунд, после которых наступит декогеренция.
Кайла немедленно уловила намёк.
– А что будет, если воздействовать им на человека?
– На нормального человека? – спросила Виктория. – Совершенно ничего; многие это пробовали. – Она сделала вид, что тычет камертоном себе в лоб. – Но если на кого-нибудь, кто не находится в состоянии суперпозиции? – Она улыбнулась мегаваттной улыбкой. – Звучит как весьма интересный эксперимент, не правда ли?
– О боже мой, – потрясённо сказала Кайла, а потом тише и почти с благоговением в голосе: – О боже мой…

* * *

«Заведение», как его называла Кайла, оказалось чище, чем подобные места в прошлом. И всё же большинство этих людей были оставлены на попечение государства, и персонал, поставленный за ними присматривать, проявлял примерно такое же сочувствие и заботу, как и ковбой, ухаживающий за стадом. У Тревиса не было отдельной палаты: в этом не было смысла. В той же палате лежали ещё трое: согласно диагнозу, либо впавшие в кому, либо пребывающие в перманентном вегетативном состоянии. Жалюзи были опущены, как и во время моих предыдущих визитов; полагаю, их не поднимали годами.
Я смотрел на Тревиса: закрытые глаза, ничего не выражающее лицо, рот слегка приоткрыт, слышно тихое похрапывание. Он лежал здесь девятнадцать лет – здесь или в других подобных местах. Годы неподвижности не прошли бесследно: в лежащей передо мной исхудалой фигуре не осталось и следа былого атлетизма.
Я смотрел на костлявое лицо, бледную кожу – кожу, последний раз видевшую солнце, когда в Белом доме сидел Джордж Буш-младший, а Билл Косби считался образцом для подражания, когда мир ещё не знал Сары Пэйлин и Эмми Шумер, до «Амазон Киндл», и «Фейсбука», и Мегамэтч, до «Во все тяжкие», и «Безумцев», и «Теории Большого взрыва».
– Привет, братишка, – сказала Кайла; ритуальное приветствие, я видел его в предыдущие визиты, которое превратилось в рутину, репризу, бездумный шаблон.
Она полностью игнорировала трёх других обитателей палаты – двоих мужчин и одну женщину; конечно же, никто не беспокоился о приличиях в присутствии этих… пациентов? Узников? Жителей? Нет, нет, пациенты  будет правильнее; они все вечные пациенты, пережидающие войны и рецессии, моды и тренды с неизменным спокойствием.
Грудь Тревиса ритмично поднималась и опадала. Я слышал, как по коридору идут, болтая между собой, две женщины. У моего айфона сзади была небольшая подставка; я установил его на тумбочку напротив кровати Тревиса, чтобы записать на видео – как мы надеялись – невиданное событие.
– Ну что же, – сказала Кайла, может быть, Тревису, может быть, мне. Она запустила руку в свою сумку-чемоданчик и вытащила из неё камертон; рукоять раздваивалась, переходя в два параллельных зубца, словно карта возможных исходов. На одном пути – статус-кво, с Тревисом, лежащим здесь ещё десяток – или шесть десятков – лет, пока наконец какая-то деталь в нём не испустит дух и государство не освободится от бремени. На другом пути – возможно, новая жизнь для него, пробуждение после стольких тёмных зим. И сжимаемая в руке Кайлы суперпозиция двух путей – оба возможных исхода, обновлённая жизнь и смерть заживо.
Она посмотрела на меня и качнула головой в сторону входа. Мы не сказали персоналу, что собираемся сделать; если кто-то решит, что это медицинская процедура или эксперимент, будут горы бумаг. Пока мы сюда ехали, Кайла сказала, что потребовалось несколько недель на то, чтобы получить разрешение от здешнего страховщика ненадолго отвести Тревиса в «КИС».
Уверен, что всё шло своим чередом, и вряд ли наши с Тревисом дела могла прервать медсестра, несущая ему поднос с ужином: питание он получал по желудочной питательной трубке, уходящей в отверстие в левой части живота. Тем не менее я подошёл к двери и оглядел мрачный коридор в обе стороны. Женщины, которых я слышал раньше, уже ушли; горизонт, как говорится, был чист. Я закрыл дверь, повернулся к Кайле и кивнул ей в знак того, что можно продолжать.
Она склонилась над братом и коснулась зубцами его лба: один над закрытым левым глазом, другой – над закрытым правым. А затем большим пальцем она сдвинула красный переключатель на рукояти.
Было бы круто, если бы камертон начал светиться фиолетовым или издавать звуки сминаемого листового железа, но ничего не произошло – ни с прибором, ни, насколько я мог судить, с Тревисом. Конечно, я больше сочувствовал Кайле, которая питала такие большие надежды, чем Тревису, не испытавшему никаких изменений в своём счастье – или отсутствии такового.
Кайла отвела руку с камертоном назад. А потом, отчаянно вскинув брови, она повернула камертон на пол-оборота, так, что правый зубец оказался над левым глазом, а левый – над правым, и снова осторожно, но крепко прижала зубцы ко лбу брата, и…
…и глаза Тревиса, затрепетав, открылись. 

23

Виктория Чен хотела знать наверняка.
Она ждала Росса в застеклённом вестибюле здания «Источника Света». Она занервничала ещё больше, когда в одиннадцать часов он не появился: в 11:30 начиналось время на пучке у другого исследователя. Однако в 11:10 он всё же приехал. Виктория зарегистрировала его, проследила, чтобы он пристегнул дозиметр, и они отправились в долгий путь к выходу пучка СусиQ.
– Ты уверен, что действительно этого хочешь? – спросила она, возясь с оборудованием.
Росс был, как всегда, само добродушие.
– Конечно, хочу. Для тебя что угодно, любовь моя. Ты же знаешь.
Она ввела с клавиатуры серию команд.
– Спасибо, – сказала она. – Ты очень хороший человек. А теперь ложись вот сюда… – Она указала на каталку.
Росс улыбнулся:
– Прямо среди бела дня?
– Не сегодня , дорогой, – ответила она, многозначительно двигая бровями, – но ведь всегда есть вечер.
– И впрямь, – ответил он, ложась на спину – то ли «навзничь» , то ли «ничком» , она всегда забывала, какое слово что означает, но в любом случае его худощавая фигура в синих слаксах и светло-голубой рубашке выглядела здорово . Он и в качестве партнёра был хорош: внимателен к ней, но сам обходится недорого во всех смыслах; с ровным характером, но в постели неутомимый, как машина.
– Спасибо, что согласился, дорогой, – сказала она, затягивая ремень у него на лбу. – Думаю, у меня из этого выйдет реально хорошая статья.
– Не за что.
– Теперь просто расслабься. Как любят говорить доктора, это совсем не больно. – Она кликнула мышкой по кнопке на экране, и процесс начался. Сначала монитор показывал лишь ровную горизонтальную линию – отсутствие суперпозиции, – но так было всегда; требовалось около десяти секунд для сбора данных, и…
И вот они. Линия стала изгибаться, и затем огромный пик образовался в её левой части, показывая единственный электрон в суперпозиции. Она взволнованно ждала появления второго пика, а потом третьего, и…
И она ждала, и ждала, и ждала. О, обычная волнистая линия появилась в верхней части, однако у всплеска на нижней спутников так и не возникло.
Росс пошевелился на каталке. Она подошла к эмиттеру пучка, нацеленному ему на макушку, и после секундного промедления сделала единственное, что пришло ей в голову: она постучала пальцем по эмиттеру так, как обычно делают с забарахлившей электроникой. Но эмиттер – твердотельное устройство, так что на дисплее ничего не изменилось.
Одна и только одна суперпозиция. Виктория почувствовала, как у неё отвисает челюсть. Это какое-то безумие. Какая-то чушь . Она знала Росса… да, именно это слово – она близко  его знала. Он не мог быть… попросту никаким образом не мог оказаться… но…
Она обнаружила, что пятится и как зад уткнулся в край стола. Она смотрела на него, и он скосил взгляд, чтобы посмотреть на неё.
– Мы закончили? – спросил он.
Он, разумеется, имел в виду эксперимент, но… нет-нет, он вообще ничего  не имел в виду. Он не думал об эксперименте. Если то, что Джим Марчук сказал Кайле, было правдой, он вообще ни о чём  не думал. Он лишь говорил что-то, соответствующее обстоятельствам, реагируя на внутренний таймер или внешний раздражитель. Но вопрос вряд ли мог быть более уместен. «Мы закончили?»
Джим должен  ошибаться. Либо это, либо что-то не так с оборудованием. Она любила Росса – а Росс любил её. Она знала  это. Не только потому, что он так говорил, но потому, что он демонстрировал это сотней – тысячей! – способов.
Она подошла к нему, отстегнула ремень и сказала:
– Можешь встать.
И он ответил так же, как всегда отвечал, когда слышал от неё слово «встать», – та же самая шутка снова и снова, та же рутина  – быстрый взгляд вниз, затем похотливая ухмылка и слова:
– Это легко, когда ты рядом, малышка.
Ввод. 
Вывод. 
Может ли такое быть? Может ли он на самом деле быть машиной – пусть и биологической – не только в постели, а во всём ?
И если это правда, если Джим Марчук прав, то может ли она продолжать встречаться с… с вещью , с пустотой, с зомби?
Она не была готова озвучить эту мысль, однако да, чёрт возьми, они практически наверняка закончили.

* * *

Что за хрень? 
Яркий свет наверху; Тревис Гурон крепко зажмурил глаза. Какого чёрта он лежит?
Мужской голос:
– Господи Иисусе!
И женский голос, с нотками… изумления, вероятно?
– Тревис?
Тревис снова открыл глаза, но это потребовало усилий; ресницы слиплись, словно реснички в ловушке венериной мухоловки. Свет колол глаза, и ему никак не удавалось их сфокусировать. Он несколько раз моргнул. А потом послышался голос того же самого невидимого ещё мужчины – Тревис назвал его обладателя Капитаном Очевидность:
– Он открыл глаза!
– Тревис? – снова женский голос. Он повернул голову, почувствовав при этом покалывание в шее, и там, рядом с ним, с широко распахнутыми глазами стояла…
Если бы требовалось угадать, то он сказал бы, что это мама, только мама выглядела не совсем так и была лет на пять-шесть старше. Но в ней было  что-то от мамы, кем бы эта женщина ни была.
– Тревис? – снова сказала она. – Это я. Кайла.
– Нет, – сказал Тревис; его голос был едва слышен.
Женщина взяла его за руку.
– Да, – ответила она, слегка сжимая руку. – Ты был в коме.
Тревис ощутил, как бьётся сердце.
– В… – Он хотел повторить «в коме» с вопросительной интонацией, но спазм в горле поглотил все звуки второго слова.
Женщина кивнула:
– Девятнадцать лет. Сейчас 2020-й.
В голове у него поплыло. Это больше похоже на результат проверки зрения, а не на год. Он снова попытался заговорить:
– Двадцать… – затем замолк, откашлялся и попробовал снова: – Двадцать-двадцать?
– Ага, – ответила Кайла.
Тревис сглотнул, затем ещё пару раз кашлянул. Рядом с ней – ну, хорошо, предположим, что это в самом деле Кайла, – стоял мужчина примерно того же возраста.
Примерно того же возраста… 
И если Кайле сейчас под сорок, то ему – самому Тревису – должно быть…
Он произвёл подсчёт: в 2020-м ему исполнится – хотя нет, по-видимому, уже исполнилось – сорок один.
– Как… – голос был по-прежнему хриплым, слова выталкивались с трудом, – я выгляжу?
Мужчина и женщина обменялись взглядами, потом мужчина подошёл к тумбочке и взял с неё что-то плоское и прямоугольное. Он постучал по его поверхности пальцем и развернул устройство, протянув его в сторону Тревиса так, чтобы он мог видеть…
О господи… 
Не просто неподвижное фото, а видео высокого разрешения, в реальном времени показывающее мужчину, у которого отвисает челюсть – Тревис почувствовал, как рот непроизвольно открывается у него самого, – мужчину с сединой в волосах, отступающих от линии лба, пересечённого глубокими горизонтальными морщинами, мужчину, который был так же похож на отца Тревиса, как Кайла была похожа на его мать.
Тревис не мог смотреть на то, во что он превратился, но и отвернуться тоже не мог.
– Что это?
– Это ты, – мягко ответил Капитан Очевидность.
– Нет, нет. Эта… эта вещь?
– О! – Лицо мужчины расплылось в улыбке. – Это айфон – э-э… сотовый телефон.
– Без кнопок.
– У него сенсорный экран, – сказал мужчина, постукивая по поверхности.
– Это… телефон?
– Не только; это говорящий компьютер. – Он повернул прибор к себе. – Сири, – сказал он, что бы это ни значило, – э-э… посмотрим. Ага, вот, как насчёт этого: если бы солнце их не затмевало, какие планеты были бы видны сейчас на небе?
Из прибора раздался бархатный женский голос:
– Венера высоко над горизонтом в Тельце, в двух градусах к западу от солнца. Меркурий в двадцати одном градусе к западу в Близнецах, и Юпитер в сорока семи градусах к востоку в Овне.
«Будущее, – подумал Тревис. – Я в грёбаном будущем». 

24

После этого для Кайлы всё изменилось. Тревис внезапно стал её приоритетом, номером один; какие бы ни были у неё планы на время моего визита, они оказались моментально забыты. Разумеется, он не мог просто покинуть заведение. Его конечности атрофировались, и даже челюстные мышцы настолько ослабли, что было непонятно, сможет ли он жевать еду. Как минимум ему предстояла многомесячная физиотерапия, и даже после неё ему, возможно до конца жизни, будет нужна моторизированная инвалидная коляска.
Мы не знали, останутся ли микротубулярные электроны Тревиса в состоянии суперпозиции навсегда (да, я немного насобачился в терминологии; не хотелось быть Пенни при Кайле-Леонарде), и поэтому Ребекку, мать Кайлы, срочно вызвали сюда, чтобы она успела провести с Тревисом какое-то время, прежде чем он снова отключится.
Кайла никогда не приводила Райан к Тревису и, принимая во внимание, как много забот появилось у Кайлы с Ребеккой, присматривать за Райан пришлось в основном мне. Мы провели вместе следующие три дня – и я был доволен каждой минутой. Я возил её на «Фабрику веселья», где мы играли в лазертаг, и в Музей развития Запада, где воссоздан Саскатун времён бума 1910-х (кузнец позволил Райан подержать свой молот). Мы также побывали в Детском музее Дискавери, и в «Вендис», и в «Дэйри Квин». Мне было интересно, как идут дела у Тревиса, но, тем не менее, я получил огромное удовольствие от общения с Райан.
И когда она шла по улице рядом со мной, держа меня за руку, я думал о своём сыне Верджиле и о своей жизни, какой она могла быть, но не была.

* * *

Тревис сел в кровати и выглянул в окно. Жалюзи были подняты – Кайла подняла их для него, прежде чем удалиться, – и если ему нужны были дополнительные свидетельства прошедшего времени, летний пейзаж за окном, зелёная трава и покрытые листьями деревья предоставляли их; для него всего несколько часов назад была снежная зима.
Конечно, тот январь и этот июнь разделяли не пять месяцев, а девятнадцать лет. Сестра и мать Тревиса были вне себя от радости: его возвращение было чудом, на которое они уже перестали надеяться. Однако сам он был в ярости из-за потерянного времени и донельзя расстроен тем, во что превратилось его тело. Чёрт побери, ему внезапно стало сорок! К этому времени он планировал стать вице-президентом корпорации и жить в доме за полмиллиона – или сколько там сейчас стоит приличный особняк. У него должна была быть жена модельной внешности, один-два ребёнка и красный «Ягуар». Вместо этого он имел триста сорок семь долларов на счету в «Скошиабанке» плюс, наверное, какие-то проценты, что наросли за это время, если только месячные платежи за обслуживание счёта не сожрали их целиком.
Он слышал разговоры Кайлы с мамой – забавно, насколько открыто они говорили, словно всё ещё не верили, что он может их слышать. Было решено, что, когда его выпишут, он переедет в квартиру мамы – да, такова теперь его жизнь, жизнь типичного лузера, в сорок лет живущего в подвале родительского дома. Но как, чёрт возьми, он оказался в таком положении? Что за хрень с ним случилась?
Он отчётливо помнил все события нескольких последних дней – девятнадцать лет назад.  31 декабря он ходил в «Поло-Парк Синеплекс» смотреть «Где моя тачка, чувак?»; потом подцепил в баре какую-то девицу; смотрел новый сериал под названием «Си-Эс-Ай» и подумал ещё, что новинка быстро выдохнется. А сегодня услышал от Кайлы, что сериал продержался аж до 2017 года. Но что превратило его самого в Рипа Ван Винкля? О, точно! Это было…
– Отличные новости. – Сестра вернулась в палату; он всё ещё вздрагивал, когда видел, как она теперь выглядит. – Я говорила с диетологом. Он собирается разработать план возвращения тебя к твёрдой пище. Не успеешь оглянуться, как снова будешь трескать начос и чизбургеры.
– Спасибо, – ответил он, не испытывая особого энтузиазма. Ему не хотелось есть; ему хотелось ходить – и бегать!
Вероятно, она прочла что-то такое на его лице, потому что тут же добавила:
– А завтра придёт физиотерапевт для оценки ситуации.
В этот момент вошла медсестра – симпатичная, азиатской внешности, на вид лет двадцати пяти. Тревис повернул голову к ней, пока она проверяла капельницу, и…
Это должно было быть очевидным. Это должно было быть ясно с первого взгляда. Он должен был сам это понять.
Но не смог.
Медсестра могла быть уязвимой, могла быть напугана, она могла быть идеальным орудием для его целей – каковы бы они ни были.
Но он не мог сказать, так ли это. Чувство, которое раньше у него было, способность, что была с ним всю его жизнь, восприятие, которым он так долго руководствовался в своих взаимодействиях с другими людьми, исчезло.
Медсестра заметила его взгляд и улыбнулась, но это не была заинтересованная улыбка, которые он привык получать от женщин, – это была успокаивающая улыбка симпатии к пожилому человеку.
Медсестра ушла, и Тревис снова повернулся к Кайле. Раньше он и её читал с лёгкостью, но не сейчас. И всё же было какое-то чувство… чувство чего-то . Когда он смотрел на неё, он… он чувствовал … «боль» было, наверное, подходящим словом, чтобы описать, как он её видит, хотя оно не… он не мог , но…
Он сощурился, ощутив, как при этом сморщилась кожа на лбу, которая за всё это время явно потеряла упругость. Это было странное ощущение, но не такое странное, не такое беспрецедентное, не настолько извращённое , как…
…как это… эта «печаль»  – вот оно! – эта невыразимая грусть. Не о себе, не о двух десятках потерянных лет, а о сестре, о том, как её не пощадило прошедшее время, о том, как она  постарела…
И всё же, в отличие от него, она не теряла этих девятнадцати лет. Она прожила их, каждую секунду, несомненно, пережив десятки триумфов и десятки трагедий. Так почему он чувствует такую грусть, когда смотрит на неё? Почему он чувствует…
Почему он вообще что-то чувствует по отношению к ней?
Что за фигня с ним происходит?
– Ты в порядке, Трев? – спросила Кайла, садясь на стул рядом с кроватью.
– Думаю, да. – Он на секунду задумался. – Так что же, мама сказала, что ты теперь большая шишка в ракетной технике, а?
– В квантовой механике, – ответила она.
– Профессор?
Она покачала головой:
– Я не преподаю. Я исследователь.
В голове у него вдруг возник вопрос, который раньше он и не подумал бы задать.
– Ты счастлива?
– Ты про работу? Конечно. Синхротрон – удивителен, и платят неплохо.
– А помимо работы?
– Честно? Мой бывший – заноза в заднице.
– Бывший? Ты была замужем?
– И развелась.
Огромная глава её жизни, которую он полностью пропустил. И – господи, он ведь даже не знает, какая у его сестры сейчас фамилия.
– Ты не взяла его фамилию?
– Нет. По-прежнему Гурон. Как мы, физики, говорим – инерция.
– И ты говоришь, тот парень был козлом?
– Как выяснилось. Единственное хорошее, что вышло из наших отношений, – это Райан.
– Кто?
– Моя дочь. – Пауза. – Твоя племянница.
Невероятно.
– Тридцатого ей будет шесть, – сказала Кайла. – Я скоро её к тебе приведу.
– Спасибо.
– И кстати, отвечая на твой вопрос: в целом я жила неплохо. На работе я добилась впечатляющего прорыва, и ты уже видел моего друга Джима; он очень добр ко мне и к Райан.
Тревис задумался об этом – и, что странно, о том, что он по этому поводу чувствует. Это было очень, очень странно, но он ответил словами, которые раньше произносил множество раз, но сейчас впервые делал это с полным осознанием их значения:
– Очень рад за тебя.

25

Когда ему было пятнадцать – семь субъективных и двадцать семь объективных лет назад, – Тревис как-то распорол ладонь. Он вошёл в стеклянную дверь магазина, которая, как он думал, была открыта. Такие двери должны делаться из безопасного стекла, но эта была из обычного и потому раскололась на гигантские куски. Когда он поднял руку, чтобы защитить лицо, один из громадных осколков упал с верхней части рамы и воткнулся в тыльную сторону ладони, распоров её до кости. Были разорваны сухожилия, рана открылась, и его увезли на «Скорой».
Все операционные были заняты, так что его посадили во что-то вроде зубоврачебного кресла, руку положили на небольшую кювету, и пластический хирург, выдернутый с какого-то концерта, сел рядом на табурет и аккуратно сшил сухожилия, похожие на серую ленточную лапшу. Они воспользовались местным наркозом, и Тревис заворожённо изучал собственную руку на предмет внутреннего устройства.
Шрам, к удовольствию Тревиса, сильно поблек за прошедшие два десятка лет – несомненно, единственная его часть, которая улучшилась за эти годы. И всё же это было немного похоже: он осознал, что впервые в жизни задумывается о внутреннем устройстве своего разума. И так же, как и тогда, когда он видел сухожилия, кость, всю механическую инфраструктуру своего запястья, какое-то время это было интересно, и он был рад, что пережил это, но ему вовсе не хотелось повторять этот опыт, и уж совершенно точно он не хотел заниматься этим всё время.
Кайла просидела с ним пару часов, излагая сжатую версию истории двадцать первого столетия до сего момента: атака террористов на Всемирный торговый центр и Пентагон, вторая катастрофа «шаттла», войны в Афганистане и Ираке, выборы первого чернокожего президента в Америке, сползание Канады вправо и затем новый отскок влево плюс – неслыханно! – недавние выборы премьера-мусульманина, легализация однополых браков по всей Канаде и – через десять лет – в США, уменьшение полярных шапок и многое другое. Он был переполнен.
Однако примерно в шесть вечера появился друг Кайлы, Джим, и увёл её в коридор. Они отсутствовали пару минут, пока Тревис смотрел в окно. Деревья качались – день выдался ветреным. Орёл пролетел прямо над флагштоком с потрёпанным и поблёкшим канадским флагом.
Джим снова вошёл в палату и уселся на стул, на котором раньше сидела Кайла. Тревис уставился на него. Выглядел он довольно представительно, но его сестра, даже постаревшая, была красивее.
– Сколько вам лет? – спросил Тревис.
– Тридцать девять, – ответил Джим.
Тревис покачал головой:
– В последний день рождения, что я помню, мне исполнилось двадцать два. Теперь мне сорок один.
– Темпус фьюджит, – сказал Джим, и Тревис немедленно почувствовал, что ему нравится этот человек: он не стал при этом высокомерно вскидывать брови, словно говоря «это по-латыни» или «вы, конечно, не поняли, что я сказал». Он просто молчаливо предположил, что собеседник так же умён, как и он сам.
– Ага, – ответил Тревис.
– Послушайте, – сказал Джим, – я спрашивал Кайлу, и она разрешила поговорить с вами об этом. Я учился в Университете Манитобы одновременно с вами, однако ничего не помню о тех временах, и, в общем, я подумал, что, может быть, вы могли бы мне помочь заполнить кое-какие лакуны в моём прошлом.
Тревис подумал об этом. Раньше такие слова прозвучали бы как музыка: «Ты знаешь что-то, чего не знаю я; ты можешь это использовать против меня» . Но он не чувствовал тяги к… к тому, чтобы использовать  этого бедолагу. Он…
Он хотел помочь.
«Господи, – подумал Тревис, – да что же со мной такое?» 

* * *

Я смотрел на Тревиса Гурона, а он смотрел на меня. Тревис был братом Кайлы, но ощущение было такое, что он немножко и мой брат тоже; в конце концов, он был единственным человеком моих лет, который также утратил воспоминания о первой половине 2001 года. Да, он потерял гораздо больше, чем те полгода, но я мог, пусть качественно, если не количественно, понять, через что ему довелось пройти. И даже если я как-то сумею восстановить воспоминания о моём тёмном периоде, это, вероятно, будут старые  воспоминания, поблёкшие, ненадёжные, как любые воспоминания о делах таких далёких дней. Однако Тревис помнил те события так, будто они произошли лишь вчера.
За исключением…
Чёрт, что-то вертелось у меня в сознании. И да, дело было именно в сознании . Менно Уоркентин сказал, что я потерял сознание после того, как на мне испытали шлем «Ясности». Если эта штука не только вызвала у меня обморок, если на самом деле она на шесть месяцев остановила моё самоосознание, то я в принципе мог понять, почему не помню ничего о времени, которое последовало  за обмороком и до тех пор, пока по неизвестной ещё причине я не перестал быть эф-зэ.
Но почему я не помню, как надевал шлем? Почему не помню, как пришёл в лабораторию Менно накануне Нового года? Почему, чёрт возьми, не помню, как раньше в тот же день ходил в «Макнелли Робинсон» и покупал там книгу? Наверняка я должен хотя бы смутно помнить обо всём этом, однако не мог откопать ничего, что относилось бы ко дню, когда я стал эф-зэ.
Но Тревис не подвергался воздействию лазеров Менно. Предположительно у него не было паралимбических повреждений, порождающих конфабуляцию; его воспоминания должны быть точными. И поэтому, когда он спросил, сколько мне лет, и пожаловался на то, как он в одночасье постарел, я просто спросил его:
– Вы участвовали в университете в экспериментах, которые проводили профессор Уоркентин и профессор Адлер?
Тревис невесело улыбнулся.
– Да. Для меня это было будто только вчера. И что, они всё ещё там работают?
– Уоркентин – да; он эмерит. Адлер сейчас в Вашингтоне. Так, значит, вы помните шлем «Ясности»?
– Не думаю, что слышал о нём под этим названием, но вы говорите про футбольный шлем с прицепленными к нему всякими штуками? Да, конечно. Я пришёл пятнадцатого декабря, они нацепили его на меня, я выполнил несколько тестов – думал слова, не произнося их.
– Именно. Точно. А потом они попросили вас прийти ещё раз, верно?
На лице Тревиса возникло странное выражение, словно его удивило, насколько это важно для меня.
– Нет.
– Не просили?
– Нет. Я пришёл один раз, получил свои двадцать баксов, и всё.
– А в день, когда вы потеряли сознание? Я полагал, что вы снова приехали к ним для тестов. Вас нашли в кампусе, а занятия начались только восьмого числа.
– Ничего такого не помню.
Чёрт.  Я был так уверен, что Уоркентин несёт ответственность за случившееся с Тревисом.
– Вы не помните день, когда впали в кому?
– Совершенно не помню. Помню, как расстилал постель накануне вечером – это было первое января. На Рождество мне подарили новый триллер, «Ангелы и демоны», и я начал его читать. Фактически, это последнее, что я помню.
О романе Дэна Брауна напрашивалась очевидная шутка, но я сдержался.
– То есть вы не помните ничего о следующем дне? Ни о чём после того, как вы проснулись?
Он покачал головой:
– Насколько я помню, в следующий раз я проснулся здесь, и надо мной стояли вы с моей сестрой.
– Хмм, – озадаченно сказал я. Если Тревис впал в кому благодаря тому же механизму, что и я, почему он не помнит, как надевал шлем? Я мог бы понять утрату памяти в результате халтурной стимуляции транскраниальным ультразвуком, но с чего бы терять воспоминания о том, что было раньше?
– Вы мозгоправ, верно? – спросил Тревис, странно глядя на меня.
– У меня докторская степень в области психологии, – ответил я, – но я не веду клинической практики.
Он проигнорировал последнее замечание.
– Но вы разбираетесь во всей этой фигне, а мне… забавно, не думал, что когда-либо такое скажу, но мне нужно с кем-то поговорить.
Я наклонился к нему:
– Я весь внимание.
– Я сейчас чувствую себя по-другому, – сказал Тревис. – Не так, как раньше. Я сопротивляюсь, но…
– Что именно стало другим?
– Это трудно описать. Но я всё время думаю о… ну, в общем, о том, о чём я думаю. У меня всегда была ясная голова. Никогда не оглядывался назад, никогда никаких задних мыслей. Понимаете? Просто делал что надо.
– Как «Найк», – сказал я.
– Ага, точно. Что, они до сих пор пользуются этим слоганом?
– Да.
– Так вот, раньше я был таким. Но сейчас я снова и снова перебираю в мозгу вещи, которые делал.
Я нахмурился.
– А раньше вы никогда так не делали?
– Никогда.
– А как насчёт планирования будущего? Мыслей о поступках, которые вы ещё не совершили?
– О да, конечно. Это всегда было: оценка альтернатив, взгляд под разными углами. Но это другое; в этом есть смысл. Ведь вы можете изменить будущее, верно? Прошлое же не изменить – так зачем же…
– Зацикливаться на нём?
– Ага, именно. Да, думаю это верное слово.
– И вы это делаете лишь с тех пор…
– С тех пор как Кайла меня разбудила.
– Вы уверены? Вы когда-нибудь вели дневник?
– Нет.
– Журнал? Блог?
– Что?
– Блог в Сети; публичный журнал.
– Господи, нет. Зачем бы кому-то это делать?
– Эти размышления вам неприятны?
– Да. Это… У меня появились эти… Не знаю, как их назвать, но…
– Сожаления? – предложил я.
Тревис повторил слово, словно пробуя его на вкус, проверяя, подходит ли оно.
– Сожаления… – И потом наконец кивнул: – Вещи, которые я мог бы сделать по-другому – может быть, должен  был сделать по-другому, а…
– А вы не привыкли мыслить в терминах «должен был».
Он обдумал и это.
– Да, – качнул головой. – Это просто… странно.
Это не было странно, по крайней мере не для Q3, но…
Но это очень  странно для психопата. Они не раздумывают и не впадают в депрессию; практически неслыханно, чтобы у психопата обнаружили суицидальные наклонности.
– А что вы можете сказать о своих чувствах, скажем, к Кайле?
– Это тоже странно! Ну, то есть она же моя сестра. Всегда ею была и всегда будет. А я всегда был ей хорошим старшим братом. Не дал бы её в обиду, и всё такое. Но, в общем, теперь, когда я…
– Думаете об этом?
Он кивнул:
– Ага. Теперь, когда я об этом думаю, получается, что это всегда было обо мне , понимаете? О том, чтобы люди меня уважали. Я не… реально стыдно такое говорить, но на самом деле мне на неё было плевать. Я не понимал этого – тогда не понимал, – но сейчас мне реально интересно, как у неё дела. И мне хочется, чтобы она была счастлива.
У меня участился пульс. Я не мог объяснить это Тревису прямо сейчас, слишком много физики и физиологии было задействовано, но мозгом костей я чувствовал, что прав. Да, квантовый камертон – прибор почти такой же крутой, как звуковая отвёртка Доктора Кто: он восстановил суперпозицию в мозгу Тревиса Гурона, но сделал это даже лучше, чем мы надеялись. До того как впасть в кому, у него, должно быть, было по два электрона в суперпозиции в каждой тубулиновой как-её-там, что делало его квантовым психопатом. Но если предположить, что он, как я, всё-таки вернулся в лабораторию Менно, транскраниальная ультразвуковая стимуляция шлема «Марк II», должно быть, привела к декогерированию этих электронов, к их массовому выпадению в классическое состояние, что привело к утрате им сознания.
Но когда Кайла подтолкнула его мозг, то не два, а все три электрона в каждой полости перешли в суперпозицию. До 2001 года он был патентованным психопатом, а сейчас – по-видимому, впервые в жизни – Тревис Гурон стал таким, каким я был почти всю мою жизнь: полностью сознательным существом с совестью, Си – Дабл-ю – Си, «быстрым разумом».
– Это угнетает, – сказал Тревис через какое-то время, – все эти сожаления… они постоянно роятся у меня в голове.
Я медленно кивнул:
– Добро пожаловать в клуб.

26

Кайла вернулась около семи вечера, и я снова вышел в коридор, чтобы поговорить с ней.
– Как он? – спросила она.
Я не знал, что ей сказать – и не лучше ли отложить рассказ об изменениях в ментальном состоянии Тревиса до момента, когда у нас будет больше времени.
– В порядке, – ответил я.
Кайла оглядела коридор с его обшарпанным полом, с дверьми по обеим сторонам, ведущими в палаты на несколько пациентов каждая.
– Я хочу помочь другим людям тоже, – сказала она, – если кто-то из них находится в глубокой, полной коме. Посмотреть, кого смогу разбудить. Но…
– Да? – Для меня это звучало как отличная идея.
– Но мы не можем заявить, что они все просто проснулись , – объяснила она. – Многие из них находятся здесь годами, десятилетиями. У некоторых нет родственников, родные тех, у кого они есть, должны присутствовать при пробуждении. Плюс, честно говоря, я хочу быть уверена, что суперпозиция Тревиса устойчива, прежде чем давать кому-нибудь надежду.
– Разумно.
– И всё же – это может изменить мир.
Я тоже глянул на коридор; в окно на другом его конце светило заходящее солнце.
– Да, – сказал я. – Думаю, вполне может.

* * *

Я оставил Кайлу с братом; когда они разговаривали о своём детстве и родителях, я чувствовал себя пятым колесом. К тому же я проголодался, а в Саскатуне знал лишь ещё двоих взрослых людей: окулиста Дэвида Суинсона, который, если я правильно помню, собирался помочиться на мою могилу, и партнёршу Кайлы по исследованиям Викторию Чен. Я уже решил было не звонить Виктории, посчитав, что сейчас она, должно быть, со своим бойфрендом, но потом подумал, что терять мне особо нечего. К моему удивлению, она оказалась свободна и с радостью согласилась встретиться и пойти куда-нибудь поесть. Она предложила кафе «Конга», которое оказалось карибским заведением в небольшом стрип-молле здесь, в Риверсайде. Я добрался до него первым и встал, когда она появилась. Она поприветствовала меня поцелуем в щёку.
Мы уселись друг напротив друга, и она сказала:
– Ну что, как там у вас?
– Честно? – Я склонил голову набок. – Неоднозначно.
– Да?
– Ага. Я сегодня провёл некоторое время с братом Кайлы. И в общем, выяснилось, что до того, как впасть в кому, он, похоже, был квантовым психопатом. Я не говорил Кайле – честно говоря, не знаю, как  ей такое сказать.
– Вы уверены в своём диагнозе?
Я пожал плечами, признавая, что имеется пространство для сомнений.
– Полагаю, что вы делали ему тест на квантовую суперпозицию, только когда он находился в коме, так что не существует свидетельств его прежнего квантового состояния. Насколько я знаю, никто не тестировал его по опроснику Хейра; и я также сомневаюсь, что с прошлого века сохранились его видеозаписи достаточно высокого разрешения, чтобы можно было определить, наблюдались ли у него тогда микросаккады. Но всё это лишь корреляты психопатии. На самом деле психопатия – это ментальное состояние: полное игнорирование других людей, отсутствие рефлексии и самокопания – а Тревис именно это мне и описал.
– Вау, – сказала Вики. – Он не опасен для Кайлы и Райан?
– Нет. Не сейчас.
– Хорошо.
– Я сказал Кайле, что уезжаю завтра, но… – Я шумно выдохнул. – Уверен, что у Кайлы было бы более счастливое детство, будь он Q1, а не Q2.
Лицо Виктории вдруг стало печальным, и она медленно произнесла:
– Кстати, об этом…
– Да?
– Мой бойфренд Росс. Вернее сказать, мой бывший бойфренд. Он… он Q1. Я проверила его сегодня на пучке.
– Ох. Мне так жаль.
– Да уж. – Она качнула головой. – Это… непросто, вы знаете? Найти приличного парня, который готов не иметь детей, – это тяжело.
– Вы не хотите детей?
– Хочу ли? – ответила она. – Разумеется. Но не могу. Мне бы очень хотелось, но… – Она слегка пожала плечами. – Рак шейки матки, гистерэктомия.
– Сочувствую.
– Спасибо. В плане детей у меня только Райан – никого ближе не будет.
– Она такая куколка.
– Да, – с печальным видом согласилась Вики. – Да, так и есть.
– Мне очень жаль, что у вас с Россом так получилось.
Она вскинула свои тёмные брови:
– Похоже, они и правда везде. Начинаешь удивляться, как может функционировать такое общество.
– Росс преподаёт в старших классах, верно?
– Да. Английский.
– Ну, – сказал я, разводя руками, – есть программа, утверждённая Министерством образования, правильно? Он должен рассмотреть на уроках такие-то книги в таком-то порядке за такое-то время и подготовить учеников к сдаче таких-то утверждённых на уровне провинции экзаменов. Это может делать масса народу – собственно, масса народу это и делает: в Саскачеване должны быть тысячи учителей английского.
– Хороший учитель делает это лучше.
– Безусловно. Но в системе также много плохих или безразличных учителей. Я не говорю, что быть университетским профессором лучше  – хотя за это больше платят, – однако требование выполнить оригинальное исследование для получения докторской степени может означать, что на этом уровне меньше эф-зэ, хотя я в своей жизни видел массу банальных, трафаретных диссертаций. Вы знаете, как про них говорят: «диссертация-канализация».
– Согласна. Просто… просто он мне на самом деле нравился. И я думала, что тоже нравлюсь ему. Но он… он робот.
Подошёл официант. Я заказал «Ред Страйп», импортное ямайское пиво; Вики попросила принести «Пепси-некст».
– И всё равно я не понимаю, как может функционировать общество, члены которого не являются подлинно мыслящими существами.
– Ну-у-у, – сказал я, – большинство учеников Росса наверняка тоже эф-зэ. А любая работа по большей части состоит из повторяющейся рутины. Меняется лишь продолжительность цикла: несколько секунд – если ты работаешь на конвейере, несколько часов – если водишь автобус, день – если управляешь рестораном, год – если преподаёшь. Каждый сентябрь я читаю те же самые вводные лекции, которые читал год назад.
– Да уж. – Она вздохнула. – Просто не могу поверить, что он смог меня обмануть.
Я покачал головой:
– Это психопаты обманывают людей. Они делают это намеренно; они этим живут. Но эф-зэ? Они просто пребывают . Росс не пытался обидеть вас; он вообще ничего  не пытался делать.
– Да. Полагаю, вы правы, – сказала она. Официант принёс наши напитки – мне в бутылке, Вики в банке – и кукурузную лепёшку в качестве закуски. – Просто это очень тяжело, – продолжила она, – не знать, кто… кто настоящий .
– Это да.
Какое-то время мы сидели в молчании, потом я сказал:
– Кстати, Виктория, я хотел с вами кое о чём поговорить.
– Давайте.
– Я сказал, что Тревис был психопатом – но сейчас он не психопат. До комы он почти наверняка был Q2, но кома выбила его из суперпозиции – или, вернее, он оказался выбит из суперпозиции в классическое состояние и поэтому утратил сознание и впал в кому, верно?
– Да, таков процесс, – подтвердила Вики.
– Но когда он вышел из комы, то оказался Q3, – насчёт этого я готов биться об заклад. В нём впервые проснулась совесть, и он был этим буквально ошарашен.
– Интересно.
– Да, но вот чего я не могу понять. Признаю, что я не разбираюсь во всех этих квантовых штуках, так что, возможно, у вас получится мне растолковать. Тревис начал как Q2, выпал в классическое состояние и вернулся как Q3 – уровнем выше, чем изначально был.
– Так.
– Но я начал как Q3 – с полным сознанием и совестью, – выпал в классическое состояние и вернулся на нижний  уровень, очнувшись от своего обморока как Q1 – эф-зэ. Почему?
Уголки тонких губ Виктории опустились.
– Это очень  хороший вопрос.
– Он помнит о том, что с ним случилось, не больше меня, однако нас обоих наверняка отключил один и тот же прибор, хотя мы, предположительно, вернулись к жизни разными способами. И всё же он поднялся, а я опустился.
– Ну, если я правильно понимаю, что сказала мне Кайла, вы вернулись – в той мере, в какой вы вернулись в первый раз, – почти сразу же; Тревис же провёл в коме девятнадцать лет.
– Верно. И, полагаю, это может быть совершенно случайный процесс.
Виктория кивнула:
– Если так, то, исходя из отношения численности когорт 4:2:1, возможно, у вас было четыре шанса из семи вернуться как эф-зэ, что вы и сделали, и один шанс из семи, чтобы вернуться «быстрым разумом», как Тревис. Но мне всегда подозрительна кажущаяся случайность.
Я отхлебнул пива.
– Мне тоже.

* * *

Когда я вернулся в больницу, чтобы забрать Кайлу, её мать, Ребекка, как раз уходила – и я тактично отвёл её в сторонку, к паре стоящих в вестибюле кресел.
– Вам понравилось в Саскатуне? – спросила она.
– Очень. Здесь красиво. Такие солнечные дни. И комаров нет. Мне даже не хочется возвращаться в Виннипег.
Ребекка была красивой женщиной с живыми глазами.
– И не говорите. Я пережила там сорок одно лето.
Это было как раз такое начало разговора, на какое я рассчитывал.
– Кстати, о Пеге.
– Да?
– Ваши дети выросли там, верно?
– Да.
– А Тревис увлекался спортом, когда был маленьким?
– О, ещё как. Чем труднее, тем лучше. В отличие от Кайлы: она больше любила учиться. – Наши обтянутые оранжевой тканью кресла стояли лицом друг к другу, и она заговорщически наклонилась ко мне: – Детям я никогда не говорила, но мой отец – их дедушка – за глаза называл их «качок» и «ботанка». – Она улыбнулась. – Он делал это любя, но в целом был прав – они были разные, как день и ночь.
– Гмм, – сказал я. – В общем, понимаете, меня интересуют проблемы «наследственность против воспитания», и всё такое. Иногда спорт – это замещённая агрессия. Тревис был, скажем так, драчливым ребёнком?
– Ну, соображалка у него тогда была плохая, – сказала Ребекка, – но да, если честно, то он был задирой. Мы с мужем этого тогда не осознавали в полной мере, но для других детей он, вероятно, был не самой приятной компанией. Но все родители просто души в нём не чаяли. Язык у него был подвешен что надо; не знаю, в кого он в этом пошёл.
Я кивнул. Гладкоречивость и внешний шарм – классические психопатические черты, так же как задиристость и бессмысленная жестокость. Но мне хотелось чего-то определённого. В конце концов, идея о том, что люди меняют квантовое состояние, приходя в себя после полной потери сознания, была слишком велика, и я не мог полагаться лишь на субъективные ощущения Тревиса, пересказанные им самим.
– На вашей улице многие держали домашних животных? Собак? Кошек?
– О да. Очень многие.
Я часто представлял студентам гипотетические ситуации, и они всегда догадывались, что это именно оно. Мне не хотелось делать такое с Ребеккой, но я сказал, хотя в моём квартале ничего подобного никогда не было:
– На улице, где вырос я, кошки с собаками тоже были в каждом доме. – Я состроил озадаченное лицо. – Но многие из них пропадали. Мы не знали, что и думать. Потом оказалось, что пацан, который жил через несколько домов от нашего, ловил их и убивал.
– Боже, – сказала Ребекка. – У нас тоже такое было. Какой-то урод развешивал мёртвых кошек на деревьях – включая двух наших котят. А одну кошку нашли разрезанной на части. Это было ужасно … – Она покачала головой. – И я вам говорю, Джим, мне не нравилось, что мой Тревис бьёт других детей, но я бы не возражала, если бы он поколотил того, кто творит такое .

* * *

С Кайлой дела обстояли совсем по-другому; крепких отношений не построишь, если будешь что-то скрывать.
– Я сегодня днём долго разговаривал с твоим братом, – сказал я ей, когда мы лежали вечером в постели.
– Он мне сказал. Ты ему нравишься. – Она улыбнулась. – Печать одобрения от старшего брата.
– Он хороший парень, – сказал я. – Сейчас.
– Что ты имеешь в виду – «сейчас»?
– Какой он был ребёнком? Подростком?
– Ты к чему-то клонишь, – сказала Кайла. – К чему?
Я сделал глубокий вдох, потом выдохнул.
– Он изменился, – сказал я. – До комы он был психопатом.
– Ты же сказал, что не помнишь Тревиса по студенческим временам.
– Не помню. Но он описал мне свой тогдашний внутренний мир: сознание, но не совесть. Он был Q2, но по какой-то причине очнулся как Q3.
Она была потрясена.
– Нет. Правда? Господи, ты… ты уверен?
– Практически на сто процентов.
– Господи. А я тогда кто? Дебра «бля» Морган? Слишком любящая сестра, чтобы видеть, кто её брат на самом деле?
– Я не… никто его не судит. Я просто подумал, что ты должна знать. – Она промолчала, и я продолжил: – По крайней мере сейчас он не психопат. Он искренне тебя любит.
– Сейчас, – с горечью в голосе произнесла Кайла.
– И будем надеяться, что таким он и останется. Но послушай, ты ведь знаешь опросник Хейра не хуже меня. К примеру, у него было много женщин?
– Ты его увидел впервые после того, как он пролежал трупом двадцать лет, – сказала она, кивая. – Я его сестра, но даже я видела, насколько он сексуален.
– Промискуитет, – тихо подтвердил я. – Цепь бессмысленных связей. И ты говорила, что он занимался экстремальным спортом: это требуется для стимуляции. Ты также говорила, что он был как камень, когда ваш отец умирал от рака; готов спорить, что он оставался таким даже на похоронах.
– Хочешь сказать, это признак неспособности к глубоким эмоциям?
Лёжа я не мог пожать плечами, но я приподнял брови:
– Классическая черта.
– Я… – Но она не стала говорить, что собиралась.
– Мне очень жаль, дорогая. Но помни – сейчас он в порядке.
Она перевернулась на бок, лицом ко мне; я испугался было, что она разозлилась, но она лишь сказала:
– Обними меня.
Я так и сделал, нежно поглаживая изгиб её спины. Я не знал, что сказать, и поэтому просто прижимал её к себе, и так мы лежали, ожидая, когда нас поглотит сон.

27

После того как Джим вернулся в Виннипег, Кайла решила раскрыть свою тайну персоналу «Учреждения долгосрочного ухода имени Томми Дугласа».
– Таким образом, если у вас есть другие пациенты, полностью лишившиеся сознания, я могла бы им помочь.
Натану Амстердаму, директору по медперсоналу, было за пятьдесят; у него были светлые волосы, зачёсанные назад, впалые щёки и длинное худое лицо.
– Это невероятно, – сказал он. – Но, вы знаете, вам всё-таки следовало предупредить нас заранее о том, что вы планируете сделать. Если бы что-то пошло не так…
– Он мой брат; суд дал мне права опеки над ним много лет назад. Я одобрила это – и это сработало.
– И всё же если бы был какой-нибудь вредоносный эффект…
– Его не было. Я вылечила  его.
Он некоторое время молчал.
– Ладно, что сделано, то сделано.
– Пока что, – сказала Кайла. – Но я хочу сделать это снова. У вас есть кто-нибудь, чьё состояние сходно с состоянием моего брата? Третьего уровня по шкале Глазго? Я хочу помочь, если это возможно.
– Я должен поговорить с юрисконсультом…
– Ради бога, доктор Амстердам, вы ведь не собираетесь похоронить чудо в ворохе бумаг?
Вдоль стен кабинета Амстердама стояли книжные шкафы вишнёвого дерева; стол, за которым он сидел, был из того же материала.
– Не для протокола – у нас есть четыре… нет, пять пациентов с синдромом псевдокомы и где-то двенадцать в состоянии минимального сознания. Но чтобы без всяких признаков сознания и реакции на окружение? – Он нахмурился, отчего его впалые щёки впали ещё больше. – Есть одна. Впала в кому после автомобильной аварии, пять или шесть лет назад. Её муж почти такой же обязательный, как вы, – приходит каждую вторую среду вечером и сидит с ней.
– Вы можете нас познакомить?
Голова Амстердама качнулась влево-вправо:
– Нет. Но я могу спросить его, не хочет ли он с вами связаться.

* * *

Я стоял перед пятью десятками студентов. Звонок на моём телефоне был отключён: я известен своей нетерпимостью к телефонным звонкам в то время, когда пытаюсь учить студентов. Однако телефон я положил на кафедру экраном вверх, чтобы иметь возможность следить за временем менее очевидным способом, чем поглядывание на наручные часы. На дальнем краю аудитории не было часов, хотя они висели на стене за моей спиной: студенты могут видеть, как уходит время, а вот профессор – нет.
Смартфон завибрировал, и его экран ненадолго осветился, показывая время, 11:14, и автоматическое уведомление, которое я установил в начале процесса: «Оповещения Гугл – вердикт по делу Девина Беккера». Я нарушил собственное правило, взял телефон и заглянул во входящую почту. Заголовок статьи гласил: «Лидер садистов из Саваннской тюрьмы приговорён к смерти». Источником новости был обозначен MSNBC.com, хотя если поискать, то, несомненно, уже можно будет найти десятки – а к вечеру и сотни – других статей.
И я так и стоял, раскрыв рот, а глаза всех студентов были обращены на меня. Я услышал, как кто-то кашлянул, кто-то печатал на телефоне, ещё кто-то уронил ручку на пол. Но я продолжал стоять, уставившись на сообщение. Я хотел кликнуть на нём и посмотреть видео, прямо здесь и сейчас, но…
– Профессор? – сказала студентка из первых рядов.
Я моргнул, поднял взгляд, но ничего не сказал.
– Сэр? – снова сказала она. – С вами всё в порядке?
У меня не было ответа на этот вопрос, так что я собрался с силами и продолжил лекцию:
– Ватсон, видите ли, типичнейший бихевиорист. Он считал, что люди – просто реагирующие на стимулы машины и могут быть обучены чему угодно посредством вознаграждения и наказания. Он однажды сказал: «Дайте мне ребёнка, и я вылеплю из него кого угодно…»

* * *

Кайле позвонил муж лежащей в коме женщины, и она немедленно выехала на встречу с ним; путь от города до его фермы занял час. Дейл Хокинс оказался мужчиной где-то шестидесяти лет, с густыми седеющими волосами и такой же бородой. Хотя на нём была шотландская рабочая рубашка, из-под неё выглядывала замысловатая татуировка сплетающихся лоз и листьев, оканчивающаяся на тыльной стороне левой руки; Кайле показалось, что она тянется через всю руку до плеча. На одной из стен его гостиной висели три фотографии его жены в рамках. У неё было широкое лицо и каштановые волосы.
– Мне так её не хватает, – сказал Дейл. – Я вспоминаю её каждый день.
– Я знаю, – ответила Кайла. Между ними был грубый деревянный столик, но она потянулась к нему и взяла за руку. – Я прекрасно знаю, через что вам довелось пройти. Мой брат тоже был в коме, и этот метод ему помог. – Она взяла планшет и запустила видео пробуждения Тревиса, снятое Джимом. Дейл смотрел на него, не отрываясь.
– И ваш брат, у него всё в порядке с головой? – спросил Дейл, когда видео закончилось. – Он такой же, как был раньше?
И это был вопрос, над ответом на который она немало думала.
– Нет, – ответила она. – Честно? Он изменился. Он стал лучше, но изменился. И ваша жена тоже может проснуться изменившейся, и, я должна вам сказать, необязательно в лучшую сторону.
Они проговорили ещё немного, пока Дейл перебирал фотографии жены и Кайла тоже разглядывала их. У женщины на каждой было своё выражение лица: улыбка, глубокая задумчивость, решительность. «Весь мир – театр. В нём женщины, мужчины – все актёры, – всплыли слова, которые Кайла выучила наизусть ещё в школе. – У них свои есть выходы, уходы, и каждый не одну играет роль».
– Ладно, – сказал наконец Дейл. – Давайте попробуем.

* * *

Я вошёл в свою гостиную – чтобы в неё попасть, нужно спуститься по нескольким ступенькам, как в «Шоу Мэри Тайлер», – и сел на диван перед телевизором. Я пошарил вокруг в поисках нужной из четырёх дистанционок, включил телевизор, выбрал веб-браузер, зашёл на СИС.СА – и вот она, второй сюжет в рубрике «Международные новости».
– После шестидневных раздумий, – говорила высокая журналистка, которой я раньше никогда не видел, – жюри присяжных по делу Девина Беккера вынесло смертный приговор. Согласно законам Джорджии, когда жюри единогласно рекомендует смертную казнь, как произошло в данном случае, судья не имеет иной возможности, кроме как утвердить решение. Беккер не проявил никаких эмоций, когда глава присяжных зачитывала вердикт… 
Вскоре они показывали выходящих из здания суда присяжных. Я узнал их, но до сих пор не слышал, что они говорят. В кадре оказалась полная чернокожая женщина с букетом микрофонов с логотипами разных телеканалов перед ней. Она говорила:
– Защита пыталась доказать, что у него не было выбора, кроме как сделать то, что он сделал. Чушь! Этот тип знал, что он делает, и делал это. Мы все ответственны перед Господом за свои действия.
Всё было в заявлении этой женщины – женщины, которую я знал лишь как Присяжный № 8, но теперь узнал из подписи внизу, что её зовут Хелен Брайн. Девин Беккер, вполне возможно, умрёт от смертельной инъекции лишь потому, что я не оправдал надежд. Репортёр продолжал:
– Согласно законам Джорджии, вердикт об убийстве первой степени может быть вынесен, если убийство сопровождалось пытками. Изначальное обвинение против Беккера базировалось на утверждении штата о том, что «дурное обращение с заключённым до его утопления равносильно пытке»; присяжные, очевидно, согласились с этим аргументом. 
Выпуск новостей автоматически перешёл к следующему сюжету – его представлял ведущий, которого я не узнал, Иэн Ханомансинг.
– В продолжение новостей из-за южной границы: новые смерти в Техасе… 
Я схватил дистанционку, выключил телевизор, улёгся на диван и стал смотреть в потолок; крошечные выступы нанесённой на его поверхность фактуры свисали вниз, как десять тысяч дамокловых мечей.

28

Они могли просто задействовать камертон без всяких преамбул, но если бы ничего не получилось, то Кайла никогда не узнала бы, что стало причиной неудачи: какой-то изъян в приборе или то, что миссис Хокинс на самом деле не находилась в состоянии, описываемом классической физикой. Лучше было выяснить это заранее, чем потом, если ничего не получится, просить Дейла о дальнейшем содействии. Конечно, если выяснится, что она и сейчас находится в состоянии суперпозиции, они всё равно попробуют применить камертон – потому что мало ли .
Поэтому, как только были завершены дела с Тревисом, миссис Хокинс была доставлена на «Скорой» в «Канадский Источник Света» и положена на каталку под выход пучка СусиQ. Кайла рассказала своему начальнику, Джеффу, чем она занимается, и сейчас он стоял возле каталки; его гавайская рубашка сегодня была в бирюзовых и аквамариновых тонах. Рядом с ним стоял доктор Амстердам. Дейл также присутствовал; для такого случая он сбрил бороду. «Я тогда не носил бороду, – объяснил он, – и хочу, чтобы она сразу меня узнала».
Миссис Хокинс – Джил – выглядела не старше, чем женщина, что улыбалась с фотографии на ферме, только её волосы полностью поседели. Впрочем, они уже могли быть седыми в то время, когда было сделано фото, или же отросли за то время, пока она находилась в коме.
Сотрудник «КИС» записывал на видео, как Виктория и один из санитаров «Скорой» осторожно помещают голову Джил под конический эмиттер пучка. Вики в этот раз не стала фиксировать голову Джил ремнём: она и так была совершенно неподвижна.
Как всегда, проверка не заняла много времени. Кайла понимала, что странно чувствовать душевный подъём, узнав, что несчастная женщина полностью лишена сознания, – но когда она взглянула на графики на мониторе Виктории, то почувствовала именно это. Никакой суперпозиции; отсутствует даже обычный белый шум на линии в верхней части экрана. Миссис Хокинс пребывала в классическом состоянии.
– Замечательно, – сказала, улыбаясь, Виктория.
Она вынула квантовый камертон из его поролонового ложа и передала его Кайле; металлическая рукоятка отозвалась в руке холодом. Дейл, одетый в стильную серую рубашку, шептал молитву; его татуированная рука крепко сжимала при этом спинку стула. Кайла коснулась лба Джил раздвоенной частью камертона и сдвинула вперёд красный переключатель на рукоятке.
Ничего не произошло. Вообще-то даже если камертон восстановил суперпозицию, это не означало, что Джил немедленно очнётся: сейчас она могла попросту спать. Однако монитор Виктории не показал никаких изменений.
Кайла глубоко вдохнула и повернула камертон, поменяв зубцы местами, как она сделала с Тревисом. Но ничего не изменилось. Дисплей по-прежнему не показывал никаких всплесков.
Конечно, с Тревисом условия были другими; здесь работал сам синхротрон и масса другого оборудования. Но к этому дню коллеги Виктории уже много раз применяли камертон к образцам материалов, лежащим под пучком, и он работал как полагается, создавая в материале квантовую суперпозицию. И да, Кайла вернётся в заведение вместе с Джил и попытается сделать это там, но…
Но сердцем она чувствовала, что ничего не получится, и, глядя на Дейла, этого сурового, покрытого татуировками фермера, у которого струились по щекам слёзы, она чувствовала себя хуже некуда.
– Мне так жаль, – сказала она. Она искала другие слова, которые могла бы сказать, надеясь найти такие, что утешили бы его, к примеру, что по крайней мере не стало хуже, но…
Но Дейл её опередил, повернувшись к доктору Амстердаму, и, когда он закончил говорить, она поняла, что стало гораздо, гораздо хуже.
– До сегодняшнего дня, – сказал он, – я всегда считал, что она где-то там, в глубине. Всегда думал, что она слышит, как я с ней разговариваю. Всегда думал, что однажды она вернётся, но… – Он махнул рукой в сторону монитора и проклятой линии на нём: – Но она умерла, правда? Её не стало много лет назад. – Он вытер ладонью нос; рукав рубашки задрался, обнажив новый участок вытатуированной лозы. – Пришла пора её отпустить.

* * *

Я вышел на свой балкон на третьем этаже и стал смотреть на Ред-Ривер. Между моим домом и рекой располагалась зелёная полоса с несколькими столиками для пикника. Было темно, и, пока над парком на противоположном берегу реки поднимался узкий полумесяц, я успел прихлопнуть несколько первых комаров – каждый год они появлялись чуть раньше. Пока я там стоял, два человека пробежали трусцой на север и, немного погодя, двое других пробежали на юг. Эф-зэ? Психопаты? «Быстрые»? Кто знает.
Я вернулся в гостиную и плюхнулся обратно на диван. Стены у меня были цвета сельдерея; это был не мой выбор – они уже были такими, когда я здесь поселился. Я пялился в их мягкую зелень, размышляя…
…и, должно быть, потерял счёт времени, потому что мои размышления были прерваны «та-та-да-бррм» входящего звонка Скайпа. Кайла собиралась позвонить мне около десяти вечера, после того как уложит Райан спать; я и не знал, что уже так поздно. Я поспешил к компьютеру и щёлкнул по кнопке приёма звонка.
Она была в своей гостиной; на ней был простой коричневый топ, рыжие волосы убраны назад. Она выглядела печальной, и, я думаю, то же самое она подумала обо мне, потому что мы одновременно спросили:
– Что случилось?
И это по крайней мере заставило нас улыбнуться, пусть и невесело.
– Ладно, – сказал я. – Давай ты первая.
Она описала свою попытку оживить одного из пациентов из того же «Учреждения долгосрочного ухода». Я молча слушал.
– Не понимаю, – сказала она в конце, – и Вики тоже не понимает. Почему квантовый камертон восстановил суперпозицию у моего брата, но не у миссис Хокинс?
Я приподнял плечи и поёрзал на диване, затем немного повернул лэптоп, чтобы снова оказаться в поле зрения камеры.
– Не знаю. Что-то у твоего брата было по-другому. Почему я очнулся через несколько минут, после того как Менно вышиб меня в кому, а твой брат провёл в ней почти двадцать лет? Да, каждый мозг уникален, но было бы неплохо узнать, почему реакция Тревиса так отличалась от моей и от той женщины.
– Я ужасно себя чувствую, – сказала Кайла. – Я дала её мужу надежду. Она никак не отреагировала, когда мы снова попытались пробудить её по возвращении в заведение. Её муж собирается встретиться с адвокатом и оформить бумаги, для того чтобы её перестали кормить.
– Ох, – тихо сказал я, не заостряя внимания на том, что такой шаг был бы совершенно оправдан с точки зрения утилитаризма.
– Я понимаю, – сказала Кайла, – она мертва уже много лет – с самого дня аварии. И всё же…
– Да уж.
– Ладно. – Она склонила голову набок. Позади неё я видел стол и книжные шкафы в её столовой. – А у тебя как день прошёл? – спросила она.
Я на секунду задумался, о чём говорят в конце дня нормальные пары, и слегка позавидовал им.
– Не знаю, следила ли ты за новостями, но…
– Да?
– Сегодня вынесли вердикт по делу Девина Беккера.
– О! Нет, я не слышала. И?..
– Его приговорили к казни.
– Ох.
– Так что мне не удалось убедить присяжных, что психопатия – смягчающее обстоятельство.
– Ну, после… – Она замолкла. Несомненно, она собиралась сказать, что, после того как окружной прокурор порвал меня в клочки на свидетельской скамье, это неудивительно, но облекать это в слова было ни к чему – её вскинутых бровей оказалось достаточно.
Я кивнул:
– Да уж. Законы Джорджии содержат множество положений о применении казни, когда жертва – коп или охранник тюрьмы; насчёт случаев, когда это убийца, там ничего нет. Однако закон гласит, что казнь может применяться, если жертва была подвергнута пыткам, и… в общем, ты наверняка смотрела видео из Саваннской тюрьмы.
– Да.
Я испустил долгий хриплый вздох, она сделала то же практически одновременно со мной.
– Ладно, – сказал я. – Поздно уже – по крайней мере тут у нас. А у меня завтра лекция в девять утра.
– Ну давай, – ответила Кайла, глядя на меня с компьютерного экрана. – Сладких снов, малыш.
– Тебе тоже, – сказал я.
Но я сомневался, что сегодня кто-то из нас вообще сможет заснуть.

29

За моим домом был небольшой стрип-молл, расположенный перпендикулярно реке. Он состоял поровну из интересных мне магазинов («Бест Бай, Бест Бай») и неинтересных («Игрушки для нас», «Петлэнд»). Но тут также была «Подземка», где можно было приобрести приличный веганский сэндвич и салат, за которыми я и зашёл сюда сегодня утром, и «Долларама», в которой продавали «Виннипег фри пресс»; если там не было очереди, я часто заскакивал туда, чтобы купить свежий номер. Сегодня очереди не было, и я направился домой с газетой в одной руке и салатом в другой.
Я зашёл в квартиру, налил себе диетической колы и присел в своём столовом уголке, чтобы почитать за едой газету.
Заголовок первой полосы над линией сгиба: «Стрельба в Найроби: 150 погибших». Переворачиваем газету: «Шефы полиции Манитобы осуждают сокращение финансирования правительством в Оттаве». Рядом с этим: «Макчарльз обвинил оппонентов-демократов в недостатке патриотизма».
Внутри: «18 погибших при «чистке» в Техасе». «Епископ Брандона обвинён в сексуальных домогательствах». «Канада и США далеки от достижения целевых показателей по выбросам углерода: отчёт».
Редакционная статья: «Дебаты о премьере-мусульманине, Квебек продолжает проталкивать исламофобскую «Хартию ценностей». Авторская колонка: «Канада должна открыть двери бегущим из Европы евреям».
На бизнес-странице дела не лучше: «Мичиган отзывает сертификаты всех профсоюзов госсектора. Евро падает на фоне новостей об углублении испанского долгового кризиса. «Эппл» и «Амазон» оправдывают условия труда в Китае. Неравенство доходов в Канаде достигло рекордного максимума».
Я обнаружил, что думаю, как и множество раз в прошлом: «Что не так с этими людьми?»  Но в отличие от прошлого, в этот раз я точно знал ответ. Уже в течение двух лет я знал об огромном количестве психопатов, но этого было всё ещё недостаточно, чтобы объяснить всё безумие мира. Ведь злу нужны последователи, и, исходя из соотношения 4:2:1 между численностью когорт, в мире имелось четыре миллиарда эф-зэ, ждущих, чтобы их возглавили.
Конечно, эти люди заслуживали такого же морального уважения, как и другие достаточно сложно устроенные существа; я не стал бы мучить или убивать животных – и я бы не одобрил, если бы кто-то делал это с эф-зэ. И всё же Q2 и, боюсь, даже многие Q3, узнай они о численном превосходстве Q1, обращались бы с ними дурно. В ремейке «Бэтлстар Галактики» самыми жуткими были слова эдикта «Невозможно изнасиловать машину», выпущенного, когда началась волна сексуального насилия людей над сайлонами, физически неотличимыми от людей. Да, сайлоны вели себя  так, будто были огорчены этими нападениями, – но люди считали, что изнасилование – это сексуальное насилие только по отношению к представителю собственного вида.
А какие слова занимают там второе место? Часто повторяемая мантра «Так говорим мы все!» – соответствуй или проваливай. Вы знаете, адмирал Адама, если вам хочется подчеркнуть моральное превосходство людей над машинами, то застращать всех до такой степени, что они начинают бездумно скандировать «Так говорим мы все!», – не самый лучший способ это сделать.
Нет, я не собирался никому рассказывать о существовании огромного количества эф-зэ. Насколько я знаю, три квантовых состояния равномерно распределены среди населения: ни работа Менно, ни изыскания Кайлы с Викторией не давали оснований утверждать что-то иное. Однако если квантовая таксономия получит широкую известность, то я знал, что очень скоро обвинения в том, что все заурядные люди на самом деле эф-зэ, будут использованы для оправдания не только ужасов сексуального насилия, но также и рабства, и убийств. Менно Уоркентин был прав, сохранив в тайне существование людей без внутреннего голоса, и я собирался поступить так же.

* * *

А потом был звонок, которого я давно ждал.
Доктор Бхавеш Намбутири из Университета Виннипега наконец-то завершил картографирование моего визуального индекса памяти на основании результатов сделанного мне в больнице Святого Бонифация МРТ-сканирования. Другими словами, у него наконец-то появился ключ; пришло время отпереть замок. Когда я поехал к нему в лабораторию, стоял тёплый летний день – но не настолько тёплый, чтобы объяснить, почему я так обильно потел.
Я почему-то ожидал, что буду лежать на каталке, глядя в потолок, но доктору Намбутири оказалось удобнее зондировать мою макушку, когда я сижу на обычном низком ковшеобразном сиденье, установленном на вертящейся подставке. И на нём не было белого лабораторного халата, который я ассоциировал с Уайлдером Пенфилдом. На нём были обычные джинсы и свободная тёмно-красная рубашка. В конце концов, сказал он, он ведь не собирается вскрывать мне череп – только находящийся в нём разум.
Намбутири стоял возле меня, а рядом с ним на столике на колёсах лежал прибор размером примерно с обувную коробку. Из него выходили два длинных кабеля, оканчивающихся металлическими наконечниками, – они несколько напоминали щупы омметра. Он приложил один из щупов к моей левой височной доле, а второй – к передней поясной коре. На приборе явно был какой-то дисплей, который был виден ему, но не мне; он постоянно поглядывал на него.
– О’кей, – сказал он. – Что-нибудь чувствуете?
– Нет. Ничего.
– А сейчас?
– Ничего.
– А так?
– Боже мой… – сказал я. Разумеется, я сразу же её узнал – и это не имея никаких других воспоминаний о ней в молодости, или о её причёске в стиле 1980-х.
– Что?
– Моя… моя мать. Она выглядит такой молодой, и…
– Да?
– Ну, мне рассказывали, что в моей детской были тошнотворно-зелёные стены, но я этого совершенно не помнил. Но… это, должно быть, там.
Он чуть-чуть сдвинул щупы; я почувствовал укол грусти, когда этот яркий образ пропал.
– О’кей, а сейчас?
– Плюшевый медведь, но не помню, чтобы я такого видел.
– А здесь? – Намбутири снова сдвинул щупы, и я ощутил вкус чего-то приторно-сладкого.
– Наверное, детский сироп от кашля?
– А здесь?
– Мой отец – с волосами! – читает мне книжку.
– Здесь?
Я шумно втянул в себя воздух.
– Что? – спросил Намбутири.
– Это оно. Несомненно.
– Что вы видите?
– Кайла – моя подруга; должно быть, во время моего тёмного периода, только…
– Да?
– Моложе. И…
– Да?
– Голая.
Наверное, Намбутири усмехнулся; а может быть, и нет.
– Очень хорошо, – сказал он. – Определённо искомый период времени. И…
Я едва не попросил его не двигать щупы, не из-за того, что воспоминание было очень приятным – хотя это было так, – но потому, что это было первое, что я вообще вспомнил о том времени, и я боялся, что мы никогда не найдём снова ни его, ни какую-либо из его частей, но…
– Аудитория, – сказал я. – И… духи. Господи, да, я совершенно забыл: эта сумасшедшая чикса из Восточной Европы, которая сидела впереди меня на курсе по научной фантастике; всегда приходила на занятие, будто вылив на себя ведро духов. Как её звали…
– Вы мне скажите.
Я изо всех сил зажмурил глаза, и имя вспомнилось.
– Божена.
Внезапно её лицо и её запах пропали. И всё же:
– Но я не понимаю. Я вспоминаю и запахи, и звуки, а не только визуальные образы.
– Конечно, вы ведь вспоминаете их и при помощи вербальной системы индексации, хотя это не слова; извлечённые воспоминания будут в полном вашем сенсориуме независимо от системы индексации.
– Понятно.
Следующие три выуженных им воспоминания явно относились ко временам моего младенчества, включая, как я подозреваю, первый раз, когда я, дитя Валентинова дня, увидел землю, не покрытую снегом. А потом мы снова вернулись в 2001-й – или по крайней мере таково было моё предположение: я прожил в одной и той же комнате в общежитии два года, но визуальный индекс должен был включать лишь воспоминания из тёмного периода.
– А это?
Поначалу я подумал, что ничего не вспомнил. Затем я осознал, что ощущаю давление на тело. Мне показалось, что именно так чувствует себя человек в смирительной рубашке. Только я не был обездвижен – я двигался головой вперёд, будто меня тянули вверх по невероятно узкой лифтовой шахте. Хотя нет, не вверх – движение не было вертикальным. Горизонтальным . И меня не тянули, а, скорее, толкали. Давление на меня продолжало увеличиваться, становясь таким сильным, что…
Боже. 
…моя голова!
Я почувствовал, как она раскалывается.
Другое воспоминание, из другого времени, из другой части моего мозга и другой системы индексации ненадолго всплыло в моей памяти: страх в тот день, когда я подпрыгнул и чуть не размозжил голову Ронни Хендлеру.
Но мой череп раскололся не с одной стороны – его сдавливало со всех сторон, и я чувствовал, как кости…
Я чувствовал, как кости сдвигаются , словно тектонические плиты, а некоторые из них даже подвергаются субдукции…
И вдруг – холодок на макушке; давление пропадает сначала в верхней части черепа, потом ниже, потом…
В глазах запекло из-за…
Из-за света .
– Господи, господи…
– Что?
– Это было моё рождение!
Намбутири это, похоже, не удивило.
– Да, есть множество свидетельств того, что аутисты помнят момент собственного рождения – потому что они продолжают использовать визуальный индекс для доступа к воспоминаниям всю свою жизнь.
– Это… вау! Невероятно.
– Доказательство концепции, вот что это такое. Всё сохранилось нетронутым – всё, начиная с самого момента рождения. Не беспокойтесь; моя установка записывает координаты каждого контакта. Теперь мы сможем по желанию вызывать любое из этих воспоминаний. Так что всё готово к тому, чтобы узнать, что же на самом деле произошло в том году, – назовём это «Мнемоническая одиссея 2001-го». Этим мы займёмся в нашу следующую встречу.
– Но… прошу вас, не могли бы мы продолжить сейчас?
– Простите, Джим. Мне бы тоже этого хотелось. Но не вы один читаете летние курсы.
Я кивнул, благодарный за эти обрывочные образы – но безумно желающий новых.

30

На школьных уроках физики – а до встречи с Кайлой в последний раз я сталкивался с этой дисциплиной как раз в школе – всем показывают знаменитый фильм 1940 года об обрушении Такомского моста (подвесного моста длиной более мили), соединившего берега Пьюджет-Саунд. В фильме мост начинает раскачиваться влево-вправо под ветром, и мостовая изгибается волнами под невероятными углами, а потом мост разрушается, и его средняя часть обрушивается в воду. Каждый школьник испытывает потрясение от этого зрелища: оно выглядит таким нереальным, что ты думаешь – такого просто не может быть, ничего подобного не может случиться в реальной жизни.
Фильм, который я иногда показываю своим студентам, шокирует не меньше. Как и фильм о «Галопирующей Герти» – прозвище, которое дали Такомскому мосту, – он старый. В нём показывают человека – бизнес-управляющего, как позднее сообщалось в новостях, – стоящего на карнизе высоко на стене офисного здания. Он явно в отчаянии, явно чем-то подавлен, но кто-то – турист с кинокамерой внизу – заметил его. Вскоре его замечают и другие, и, когда турист ненадолго опускает камеру, мы видим, что собралась приличная толпа и все смотрят вверх.
А потом раздаётся мужской голос – камера, направленная на бедолагу на карнизе, не показывает чей – и выкрикивает два раскатистых слога: «Пры-гай!» 
Человек на карнизе от неожиданности вздрагивает, и на короткое время на плёнке слышен неодобрительный ропот, но потом другой мужской голос кричит: «Пры-гай!»  И женский голос присоединяется: «Пры-гай!»  И скоро вся толпа скандирует: «Пры-гай!», «Пры-гай!», «Пры-гай!». 
В конце концов несчастный и правда делает то, чего от него требует толпа. Правда, не совсем. Он не прыгает, но отталкивается ладонями от окна, перед которым стоит, и падает настолько похоже на Дона Дрейпера в титрах к «Безумцам», что я частенько спрашивал себя, а не был ли этот фильм источником вдохновения для мультипликаторов. Турист аккуратно снимал всё, включая удар о мостовую далеко внизу; упавший ударился так сильно, что отскочил вверх и затем снова упал, трупом.
Когда я показываю этот фильм в аудитории, я обычно останавливаю его на моменте, когда мужчина отталкивается от окна, – нет смысла демонстрировать ужас реальной, всамделишной смерти, и, кроме того, я хочу, чтобы студенты сосредоточились на другом  ужасе: на том, что группа незнакомцев, собравшаяся вместе совершенно случайно, внезапно начинает проявлять безответственное поведение, которое мало кто из них проявил бы в одиночку.
В наши дни окна офисов не открываются, и под ними нет карнизов, на которые можно выйти, и даже на мосту, сменившем разрушенный Такомский, имеются противосуицидальные сети, так что снятые смартфонами видео толпы, требующей от кого-то прыгнуть и погибнуть, сейчас не так часты, как можно предположить. Но похожие вещи – один придурок начинает что-то делать, и это распространяется среди людей, как зараза, – всё ещё случаются. Случаются постоянно.
Когда я учился в школе, нам говорили, что Такомский мост рухнул из-за резонанса с порывами ветра, частота которых совпала с природной частотой мостовых конструкций. Но это была неправда – устаревшая интерпретация, уже тогда устаревшая. Как я узнал много лет спустя, настоящей причиной было совершенно иное явление, нечто под названием «аэроупругие колебания». Старое объяснение, хотя и казалось осмысленным, не соответствовало фактам.
И когда я давным-давно впервые увидел фильм о прыгуне-самоубийце, мой профессор сказал, что это пример деиндивидуализации  – растворения индивидуальности в толпе.
Но это также было неправдой: это также было устаревшей интерпретацией, следствием неверного постулата о том, что всегда есть чему  растворяться.

* * *

Я знал о сегодняшнем приезде Хизер уже несколько месяцев. Густав никогда не позволил бы ей приехать одной, но даже он понимал, что её бизнес – бизнес, за счёт которого у него не переводились спортивные машины и дорогая выпивка, – требует, чтобы она время от времени куда-то уезжала. Она собиралась остановиться у меня в квартире.
В Королевском театральном центре Манитобы шла пьеса под названием «Шок», на которую мне страшно хотелось сходить. В её основе лежала биография Стэнли Милгрэма; здесь шёл предварительный прогон, а в следующем году постановку должны были повезти на Бродвей к шестидесятой годовщине его печально известных экспериментов по подчинению авторитету.
Я купил билеты задолго до того, как кто-либо из виннипегцев всерьёз задумался о том, что «Джетс» могут оказаться так близки к завоеванию Кубка Стэнли, – но, ко всеобщему изумлению, они это сделали, и вечер, когда мы с Хизер собирались в театр, оказался также вечером финальной игры «Джетс» с «Нью-Джерси Девилс» в Эм-Тэ-Эс-центре, всего в километре к западу от главной сцены имени Джона Хирша. О парковке в центре нечего было и мечтать – тысячи людей, не попавших в спорткомплекс, приехали смотреть игру в окрестные бары и рестораны; мы доехали до Биржевого квартала на автобусе и оттуда дошли до театра пешком, наслаждаясь тёплым июньским вечером. У входа стояли бронзовые статуи основателей театра. Статуя Хирша была в очках – мне всегда казалось, что очки на статуе выглядят очень странно.
Обложку программки украшала репродукция объявления, с помощью которого Милгрэм набирал подопытных в Нью-Хейвене, обещая «4 доллара за час вашего времени» за участие в том, что он называл «изучением свойств памяти». Милгрэму было всего двадцать семь, когда он начал свои эксперименты; элегантный мужчина с проседью в волосах и густой бородой из учебников по психологии – это Милгрэм-почтенный-столп-общества, а не запуганный парень, пытающийся разобраться в обстоятельствах дела Эйхмана и в том, что Ханна Арендт вскоре окрестила «банальностью зла», – кажущаяся лёгкость, с которой обычного среднего человека можно склонить к выполнению всяких жестокостей.
Актёр, игравший Милгрэма, был слегка староват для той части пьесы, чьё действие происходило в 1961 году, но довольно интересен, а реконструкция электрошоковой машины Милгрэма и его лаборатории – весьма точна. Психолог во мне хотел бы придраться к паре мелочей – пьеса слишком сильно полагалась на книгу Джины Перри 2013 года о работе Милгрэма, которую я находил неубедительной, – однако театрал был увлечён, и Хизер просидела всё представление заворожённая и совершенно недвижимая.
Когда мы с сестрой вышли из театра, меня так и подмывало рассказать ей о реальности эф-зэ. Как полагали власти, способность Милгрэма и его ассистентов заставлять подопытных применять, как они считали, всё более мощные – и даже угрожающие жизни – электрические разряды, невзирая на протесты и крики тех, кого они били током, запутало всех исследователей-социологов на шесть десятков лет вперёд. Бо́льшая часть подопытных Милгрэма, хотя и изображала на лице муки совести, раз за разом применяла всё большее и большее напряжение; их доля составляла как раз те самые шестьдесят процентов, которые в общем населении Земли составляют бездумные зомби с приличной дозой психопатов сверху.
Я ничего не сказал Хизер. Однако, когда мы снова проходили мимо статуй, я спросил:
– Что ты думаешь о пьесе? – Время близилось к одиннадцати, и становилось прохладно.
– Хорошая пьеса, – ответила Хизер.
– И всё? Просто «хорошая»?
Она помолчала, словно обдумывая ответ, потом сказала:
– Да.
Мы шли на юг, Ред-Ривер была в одном длинном квартале слева от нас. Сворачивая за угол, я услышал впереди звуки какой-то заварухи: крики и вопли людей, а потом в течение буквально нескольких секунд зазвенело разбитое стекло и сработало несколько противоугонных сигнализаций.
– Что за чёрт? – спросила Хизер.
Я вытащил телефон, щёлкнул по иконке приложения «Си-би-си». Первый заголовок гласил: «Джетс проиграли 4:5 в дополнительное время до первой забитой шайбы».
– Господи, – сказал я, когда завыли сирены, насколько я понял, охранной сигнализации магазинов; немного спустя мимо пронеслись две белые полицейские машины с включёнными мигалками.
– Нам лучше вернуться, – сказал я, но через несколько секунд услышал звуки погрома и позади нас. – Быстро! – крикнул я, указывая вдоль пустой на вид боковой улицы. Мы побежали, но Хизер, оставшаяся в чулках, после того как скинула туфли на высоком каблуке, не могла за мной поспевать. Я притормозил, но быстро осознал совершённую мной ошибку. Здания по бокам нашей улицы были в основном темны, но впереди, где её пересекала другая, я увидел бегущую на восток толпу и услышал в быстрой последовательности звук трёх разбиваемых окон и трёх присоединившихся к какофонии сирен.
По левую руку от нас над тёмным силуэтом четырёхэтажного офисного здания поднимались клубы дыма. Здесь же был узкий замусоренный проулок между двумя зданиями, и мы устремились в него. Вероятно, самым безопасным для нас было просто спрятаться, но Хизер потянула меня за собой.
– Пойдём! – сказала она. – Посмотрим!
Шум приближающегося вертолёта заставил меня ненадолго взглянуть вверх, и Хизер воспользовалась этим моментом, чтобы кинуться дальше по проулку, по направлению к ревущей толпе.
Я погнался за ней и вскоре догнал. Мы выскочили из проулка менее чем в двадцати метрах от пятерых мускулистых парней в тужурках «Виннипег Джетс», переворачивающих красную «Хёндэ Элантру» кверху колёсами; её противоугонка завывала, не переставая. Хизер остановилась как вкопанная, и я, должен признаться, тоже: такие вещи обычно видишь по телевизору, но видеть их своими глазами – совсем другое дело. Ветровое стекло рассыпалось на осколки, когда крыша машины провалилась под её весом. Парни осмотрели дело своих рук, и один из них прокричал: «В жопу «Дьяволов»!» Остальные подхватили его клич, подняли сжатые кулаки к тёмному небу, и, к моему крайнему изумлению, их примеру последовала моя сестра, выкрикнув: «В жопу «Дьяволов»!»
Это не было «Прыгай! Прыгай! Прыгай!» – но правда оказалось заразно.
– Хизер! – крикнул я. – Ради бога!
Банда двинулась дальше, и, вместо того чтобы двинуться в противоположную сторону, Хизер пошла за ними.
Правило выравнивания: выбирай направление, являющееся усреднённым направлением других членов стаи. 
– Хизер! Ты рехнулась? – Я поспешил за ней. Пятеро в тужурках остановились, и моя сестра тоже, в некотором отдалении.
Правило разделения: избегай скоплений соседей. 
Она повернулась лицом ко мне:
– Пойдём, Джим. Поживём хоть раз.
Хулиганы пытались перевернуть ещё одну машину, но то ли из них начал выветриваться алкоголь, то ли машина оказалась потяжелее той «Хёндэ», им никак не удавалось поднять её до точки переворота.
За ними ярко горел огонь: подожгли ещё чью-то машину. И кто-то бросал тяжёлые предметы в витрины магазинов, пытаясь расколоть стекло…
…и одно из них таки раскололось, прозвучав резким контрапунктом другим окружавшим нас шумам.
Хизер склонила голову; я подумал было, что она отводит взгляд от творившегося перед ней безобразия, но потом осознал, что она ищет что-нибудь, чем можно было бы запустить в окно.
Я кинулся вперёд, взял её за локоть, развернул и потащил за собой в относительную безопасность проулка.
– Гос-с-споди боже ж ты мой, – сказал я, – тут повсюду камеры наблюдения, а ты – грёбаный адвокат, выступаешь в суде.
Какое-то время она казалась рассерженной, но потом кивнула и пожала плечами:
– Да. Думаю, ты прав.
Беспорядки скорее всего продлятся всю ночь. В Виннипеге никогда ничего подобного не случалось, но в Ванкувере – уже дважды, да и другие города по всему миру видели в прошлом всплески насилия подобного типа, хотя чаще в городах победившей команды, а не проигравшей.
Я уже чуял запах дыма; фоновый шум – крики, сирены, противоугонная сигнализация, звон стекла – не прекращался.
Я поглядел на сестру. Господи, неужели такое возможно? Весь смысл философского зомби в том, что его – по крайней мере бо́льшую часть времени – невозможно отличить от обычного человека, мыслящего на сознательном уровне. И, чёрт его дери, известие об их существовании в реальности оказалось так легко принять в качестве абстракции – шесть из каждых десяти людей лишены внутреннего мира. Но чтобы моя собственная сестра?
Я продолжал смотреть на неё, и она смотрела на меня, и я пытался понять, что происходило позади этих карих глаз – если там вообще что-то происходило, – пока ревущая толпа катилась через город, который я называл домом. Я привлёк Хизер к себе, обняв её так, как не обнимал уже десятки лет, закрывая и защищая её от мерцающего пламени. В глазах у меня защипало – и вряд ли от дыма. Звуки сирен доносились со всех направлений, и мы, я и моя сестра, ждали – вместе и в то же время порознь.

31

Беспорядки продолжались много часов. Пожарным и «Скорой» не давали проехать перевёрнутые машины и баррикады из поломанных изгородей, мусорных контейнеров, каких-то брёвен и прочего мусора, наваленного посреди улиц.
У меня был план, который, как я надеялся, приведёт нас в тихую гавань; он начинался с возврата по своим следам вдоль Мэйн-стрит и Ломбард-авеню. По дороге мы видели, как переворачивают ещё одну машину, и три уже перевёрнутые. Пара красных почтовых ящиков Почты Канады были повалены – из одного содержимое вывалилось на тротуар. В здании слева от нас было пять больших квадратных окон на первом этаже, и какой-то парень с помощью монтировки разбил все пять по очереди – аккуратность во всём.
Мы вышли с Ломбард на Уотерфронт-драйв возле железнодорожного моста, пересекавшего стометровое русло Ред-Ривер. Я надеялся, что мы сможем на него взобраться и перейти в спальный район на восточном берегу, но на путях уже были люди, а защитное ограждение оказалось снесено. Так что вместо этого мы с Хизер направились на юг по Уотерфронт-драйв; между отделяющим нас от реки парком Стивена Джубы по левую руку и пустым и тёмным бейсбольным стадионом Шоу-Парк справа. В воздухе висел густой дым – частично от горящего дерева, частично от марихуаны. Мы осторожно продвигались вперёд. Несколько фонарей высоко над улицей выглядели так, будто в них стреляли из ружья.
Из-за ряда деревьев вышли два малолетних урода с обрезками деревянного бруса. Я не мог впотьмах различить их лица, но было ясно, что они собираются на нас напасть, когда один из них воскликнул:
– Твою мать, это же профессор Марчук!
Они развернулись и бегом скрылись в ночи.
Моё сердце часто билось, а Хизер выглядела напуганной до смерти; мы осторожно двинулись дальше. Лежащий на газоне пьяный помахал в нашу сторону ножом и заорал:
– Сюда иди, придурок, я те яйца отрежу!
Мы никак не могли одолеть десять километров до дома – пешком, с Хизер на высоких каблуках, босиком идти также было невозможно – слишком уж много битого стекла. Однако к югу высилось здание Канадского музея прав человека; до него было всего несколько сотен метров.
Мы продолжали движение, но беспорядки уже охватили и Искчейндж-стрит, и Форкс; я слышал доносящийся оттуда шум, и пламя пылало практически там, где мы с Кайлой не так давно ужинали.
Мы поспешили дальше. Прошли мимо двух парней, дравшихся на ножах, – что напомнило мне ту ночь много лет назад, правда…
Правда, та  ночь была плодом моего воображения; эта  была реальна – и куда как хуже. Позади нас послышался вскрик, затем кто-то прорычал:
– Будешь знать!
В конце концов мы добрались-таки до длинного каменного туннеля без крыши, ведущего ко входу в музей. Я вытащил телефон и прокрутил список, пока не нашёл номер поста охраны, на который я несколько раз звонил в прошлом, чтобы меня впустили после закрытия.
– Охрана КМПЧ, – ответил мужской голос.
– Здравствуйте. Это Джеймс Марчук. Я из совета ди…
– О, здравствуйте, профессор Марчук. Это Абдул.
– Абдул, слава богу! Я перед главным входом в музей; в городе чёрт знает что творится. Вы можете впустить меня и мою сестру?
– О да, конечно – две секунды, – сказал он и со щелчком отключился. Мы беспокойно ждали; получилось ближе к двум минутам, чем к двум секундам, но нам они показались двумя часами. Наконец Абдул открыл левую из четырёх стеклянных дверей, и мы с Хизер шмыгнули внутрь; охранник сразу же закрыл дверь.
– Мы трижды просили подкрепления у городской полиции, – сказал Абдул. – Они проводят зачистку к югу отсюда: статую Ганди повалили. До утра наружу выходить не стоит.
– Боже, – сказала дрожащая Хизер.
– Давайте я отведу вас наверх, – предложил Абдул. – Там хоть диванчики есть, поспать можно. – Мы кивнули, и он повёл нас по каменному коридору мимо гигантских панелей, провозглашавших по-английски и по-французски: «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах». Однако внутреннее освещение было выключено, и я различал слова лишь потому, что уже знал их.

* * *

Бо́льшая часть музейных экспозиций была из стекла, поэтому, когда взошло солнце, здание оказалось залитым светом. Я не помнил, как заснул, но, по-видимому, в какой-то момент это произошло, потому что солнечный свет меня разбудил. Я, пошатываясь, выбрался из кабинета куратора, где спал, и пошёл искать Хизер.
Она стояла у перил, глядя вниз на отделанные алебастром мостики, пересекавшие огромное, как пещера, внутреннее пространство музея. Я тоже, бывало, стоял здесь, глядя вниз, и зрелище всегда напоминало мне сцену из «Запретной планеты», в которой доктор Морбиус показывает своим гостям двадцатимильной глубины кубическое пространство мёртвого и похороненного города Крелл на Альтаире-IV. Слова Морбиуса из классического фильма всплыли в памяти: «Каких они достигли высот! Но потом, как кажется, на пороге некоего величайшего достижения, которое увенчало бы всю их историю, эта раса почти богов погибла за одну ночь…»
– Привет, – сказал я, становясь рядом с сестрой на краю бездны. – Как ты?
– В порядке.
– Давай поглядим, сможем ли мы добраться до моего дома, хорошо? – Я попытался превратить это в шутку. – Вчера вечером здесь было довольно мерзко, а ведь утром на экскурсию приедут набитые школьниками автобусы.
– В школах летние каникулы, – сказала она безжизненным тоном.
– Да, точно, – ответил я. – Так и есть. – И только тогда я повернулся и сквозь огромные панели гнутого стекла увидел поднимающиеся на фоне кроваво-красной зари столбы дыма.

* * *

Поездка домой на автобусе обернулась шоком. Я привык к тому, что другие пассажиры болтают с друзьями либо сидят, склонив голову и уткнувшись в телефоны, но сегодня все смотрели в пыльные запачканные окна. Многие, включая Хизер, удивлённо пораскрывали рты; и у прохожих, которых я видел, вид тоже был какой-то подавленный.
Конечно, большинство повреждений были чисто поверхностными: разбитые окна, поваленные заборы, непристойные граффити – ровно столько ущерба, сколько могут нанести неподготовленные люди. Тем не менее видеть это было неприятно, а приложение Сиджоб сообщало, что за ночь погибло одиннадцать человек – один из которых наверняка в той схватке на ножах, мимо которой мы с Хизер проходили, – и ещё тридцать попали в больницу.
Я позвонил Кайле из музея сказать, что со мной всё в порядке, но мы поговорили совсем чуть-чуть. Она не знала о здешних беспорядках; мы договорились вечером созвониться через Скайп.
Автобус высадил нас у дальнего от моего дома конца стрип-молла. Мы прошли через его парковку, мимо прилегающего к моему дому открытого бассейна, вошли в вестибюль и поднялись в квартиру. У меня два санузла, но только в одном из них есть душ; нам обоим нестерпимо хотелось вымыться, но я пропустил Хизер вперёд. Пока ванная была занята, я стоял на балконе и смотрел, как внизу неостановимо течёт река. Где-то в пятидесяти метрах вверх по течению, около одного из столов для пикника, рыбачили двое парней.
Мои мысли вернулись в Саскатун, но лишь частично к Кайле; да, я безмерно скучал по ней и после вчерашнего был бы весьма рад её объятиям, но я также думал о «КИС» и о том, есть ли какой-нибудь способ подставить мою сестру под Викин пучок, чтобы доподлинно убедиться, что Хизер – Q1.
Я пробежался по воспоминаниям нашего общего с ней детства: время, когда она смешила меня, и время, когда заставляла плакать; время, когда я беспокоился за неё, и время, когда она вроде бы искренне беспокоилась за меня. Могло ли всё это быть простым следованием шаблонам? Конечно, в детстве и юности у меня не было никаких особых познаний в психологии, но уж сейчас-то я должен быть способен решить, было то одно или другое.
Мы были очень разными в старших классах. Она зависала с популярными компаниями и делала всё, что делают дети, чтобы завоевать популярность среди своих: пила, курила и прогуливала уроки. И она определённо следовала веяниям моды – я до сих пор помню все песни «Спайс Гёрлз» наизусть, потому что она крутила их проклятущие альбомы по сотне раз. Что касается меня, я наотрез отказывался носить джинсы (у меня они впервые появились уже после тридцати) или футболки с любого рода рекламой, а слушал по большей части саундтреки из известных фантастических фильмов – Джона Уильямса или Джерри Голдсмита. Да, училась она хорошо – иногда получше меня, но опять же принимать входную информацию и, не думая, выплёвывать выходную – это как раз то, что эф-зэ предположительно умеют делать лучше всего.
Я едва не подпрыгнул, услышав позади себя звук сдвигаемой балконной двери. Хизер переоделась в свежее.
– Твоя очередь, – сказала она.
Я кивнул и вернулся в квартиру. Было здорово смыть с себя грязь и пот, а после этого я торопливо побрился и прошёл в свою спальню, расположенную рядом с маленькой гостевой комнатой, в которой поселилась Хизер, и переоделся. В шкафу висели мои единственные джинсы. Я носил их иногда, когда преподавал в летний семестр, но сейчас, потянувшись к ним, я остановил себя и вместо них взял бежевые слаксы.
Закончив с переодеванием, я вернулся в гостиную. Хизер по-прежнему была на балконе, смотрела на реку. Я сам часто так делал, но при этом погружался в досужие размышления – что внешне неотличимо от того, как если бы просто стоял на нейтральной передаче и ждал, пока что-нибудь не выведет меня из ступора.
Я вышел на балкон.
– Что делаешь?
– Ничего, – ответила она. И затем, словно это требовало оправдания: – Любуюсь пейзажем.
Я с интересом смотрел на неё. Знаю, знаю – мне и про Кайлу было интересно, но Кайла прошла тестирование у Виктории под пучком, и, кроме того, она продолжала бесконечно меня удивлять. Но моя сестра? О, я сам, по-видимому, удивил её, сказав, что не знал о том, что случилось с нашим дедом, но когда в последний раз она  удивляла меня – до вчерашнего вечера, конечно?
Я повернулся и тоже стал смотреть на реку, и…
…и там что-то происходило. Двое рыбаков по-прежнему были там, но появилась также пара полицейских в форме, а ещё два человека по-крабьи спускались вниз по травянистому склону к воде.
– Ну-ка, пойдём, – сказал я, возвращаясь в квартиру. Хизер шла за мной следом, и, спускаясь по лестнице, я задумался, есть ли в этом какое-то отличие от вчерашнего. Выйдя из здания под солнце позднего утра, я решил, что есть: вчера она попала под власть толпы, сегодня же мне просто любопытно.
К счастью, Хизер переобулась в туфли без каблуков, так что нам понадобилось меньше минуты, чтобы добраться до места, где что-то происходило. Мы не были первыми из появившихся там зевак – две бегавшие трусцой женщины в трико тоже остановились поглазеть.
На берег втаскивали что-то большое: свёрток больше метра в длину, нечто, завёрнутое в зелёные мешки для мусора и обмотанное скотчем.
Один из копов держал нас на расстоянии, но мы поискали точку, с которой всё было хорошо видно, и нашли её. Мешки с одной стороны порвались, и из прорехи торчала нога.
– Ох, – тихо сказала Хизер.
Мы стояли там, словно в трансе; люди в штатском явно были криминалистами. Один из них всё фотографировал, другой брал образцы кожи – гладкой, цвета кофе с молоком. Коп в форме тем временем записывал показания рыбаков; я напряг слух. Из того, что мне удалось расслышать, получалось, что они первыми увидели свёрток и подумали, что какой-то козёл выкинул мусор в реку, но, когда он проплывал мимо, один из них заметил голую кожу. На них обоих были болотные сапоги, и им удалось поймать свёрток прежде, чем его унесло течением; они выволокли его на берег и позвонили в полицию.
Криминалисты наконец решили унести тело; они подхватили свёрток, но мешки при этом порвались полностью, и труп вывалился и немного съехал к воде. И теперь мы смогли её разглядеть: женщина-индианка с длинными чёрными волосами; сбоку на голове вмятина от сильного удара; на вид ей было не больше двадцати.
Прилагая усилия, чтобы удержать внутри то малое, что ещё оставалось у меня в желудке, я подумал, что, знакомя студентов с утилитаризмом, я иногда рассказывал им историю о девочке, тонущей в этой самой реке. Мост, который я упоминал в этом сценарии, располагался к югу отсюда; я на секунду задержал на нём взгляд.
Но было два бросающихся в глаза отличия. Во-первых, мой маленький мысленный эксперимент был вымышленным – этот же был целиком и полностью реален; во-вторых, тот несчастный ребёнок просто поскользнулся и упал в воду, но эта девушка – чья-то дочь, возможно, чья-то сестра, может быть, даже чья-то мать, – была жестоко убита, и хотя пройдёт некоторое время, прежде чем отчёт криминалистов станет достоянием гласности, но если девушка похожа на легионы других, умерших до неё, то она, вероятно, подверглась сексуальному нападению.
Да, резня в Техасе привлекла внимание прессы, но лишь потому, что это было что-то новое. Бесконечный поток пропавших или убитых индейских женщин и девушек здесь, в Манитобе, должен был стать национальным позором. В 2014 и 2015 годах, когда насчитывалось лишь двенадцать сотен неучтённых аборигенов, премьер Стивен Харпер в ответ на требования федерального расследования заявил, что этот вопрос «честно говоря, не находится в списке приоритетных».
Прошедшая ночь в Музее прав человека была физически некомфортна, но мои воспоминания вернулись дальше в прошлое – к тому моменту, когда мы были там с Кайлой, на том приёме в «Саду размышлений», и к социальному дискомфорту, который я тогда испытал. Однако ещё до Ника Смита с его неосознанной мимикрией тот афроамериканец – Дариус Как-то-там – рассказывал, как был рад отношению к нему в Виннипеге: «Теперь я понимаю, каково это – быть белым».
Но это лишь потому, что выбор «чужих» произволен: в одном месте это могут быть евреи, в другом – чернокожие, в Техасе сейчас – латиноамериканцы. А здесь, в Виннипеге, в географическом центре североамериканского континента, притесняемой группой были коренные канадцы – и этот факт дал «Маклинс» основание назвать в 2015 году Виннипег «самым расистским городом Канады». Обычно никогда не лезущий в карман за каким-нибудь почерпнутым из таблоидов фактом на все случаи жизни, в тот раз я молчал, как очень многие мои соотечественники, в течение долгого времени.
Хизер была права сегодня утром: в школах летние каникулы. Куда ни глянь, на всей планете медный таз становился всё реальнее.

32

Вторая половина дня у Хизер была занята бизнес-встречами – ради которых Густав и отпустил её сюда, – и, когда она закончила, я встретил её с прощальной чашкой кофе, а затем отвёз в аэропорт. Я мог бы просто высадить её у входа, но вместо этого припарковался и помог внести багаж. Моя сестра всегда брала с собой в дорогу кучу вещей; раньше я считал, что она продумывает мириады возможных сценариев своего пребывания в отъезде, но теперь подумывал, а не в том ли причина, что она в самом буквальном смысле не может принять решение относительно того, что взять с собой, а что оставить дома.
Виннипегский международный аэропорт имени Джеймса Армстронга Ричардсона имеет ужасно длинное название, но сам по себе довольно невелик. После того как я обнял сестру на прощание и она отправилась на контроль, я обнаружил, что с завистью смотрю на табло вылета, в списках которого значились сегодняшние рейсы до Саскачевана как «Эйр-Канады», так и «Вест-Джета». Однако мне придётся удовлетвориться Скайпом.
Мы, жители башен из слоновой кости, обычно избегаем ездить в часы пик, но сегодняшним вечером мне пришлось смириться: поток из сотен тысяч машин, выезжавших на улицы каждый день, вспухал и ослабевал, словно морской прилив. Часть водителей входила в режим автопилота лишь на время этой скучной рутины, но для большинства эта часть дня ничем не отличалась от любой другой – просто двигаться со стаей, выполнять программу, делать то, что делают окружающие.
Я пропустил завтрак и ланч, поэтому заехал в «Макдоналдс»-«мы обслужили миллиарды людей», где заказ выдавали прямо в машину, и разжился жареной картошкой и салатом, а потом медленно поехал дальше, лишь изредка выглядывая в боковое окно на остатки погромов прошедшей ночи, которые до сих пор убирали.
Когда я наконец въехал на свою парковку, я взошёл на травянистый бугор посмотреть, как развивается утренний инцидент, однако всё исчезло без следа, так что весь ужасный эпизод скоро будет предан забвению, как ещё один элемент статистики.
Вернувшись в квартиру, я сразу же проверил почту. Одно из писем было от Бхавеша Намбутири:
«Простите, Джим! Я помню, что у нас на завтра назначена встреча, но мой дом этой ночью довольно серьёзно пострадал: похоже, некоторые из погромщиков ненавидят не только «Дьяволов». Я вам сообщу, когда можно будет возобновить наши встречи». 
Я пошёл в спальню и лёг на кровать. Мне было жаль бедолагу Намбутири, и я был не слишком огорчён тем, что нашу встречу пришлось отложить: я не был уверен, готов ли к ужасам своего прошлого.

* * *

В шестом часу вечера Кайла Гурон сняла дозиметр и положила его на полку рядом со стеклянным входом в здание «КИС». Виктория Чен появилась в то же самое время и тоже отстегнула дозиметр, позволяя своим густым чёрным волосам рассыпаться по плечам. Они шли к своим машинам вместе; солнце всё ещё стояло довольно высоко над западным горизонтом. Саскатун известен как солнечная столица Канады – город света; это одна из причин, по которой ему было отдано предпочтение перед Лондоном и Онтарио при строительстве синхротрона.
– Какие планы? – спросила Кайла, когда они пересекали парковку.
– Просто спокойный вечер с интересной книжкой. А у тебя?
– После того как заберу Райан от мамы – только ужин и телевизор. И с Джимом по Скайпу поговорить.
Вики заинтересованно посмотрела на неё:
– И как у вас с ним дела?
– Честно? Вся эта дребедень о наибольшем счастье для наибольшего числа через какое-то время начинает раздражать. Ну, то есть да, я со всем этим согласна, но…
– Ага. Но он, знаешь ли, по крайней мере делает, как говорит.
– О да. Он к этому относится совершенно серьёзно.
– Ещё как, – ответила Вики. – И мир в самом деле стал бы лучше, если бы каждый думал, как он.
– Верно.
– Впрочем, мир стал бы лучше, если бы каждый просто думал .

* * *

Впервые после развода – впервые после того, как я снова стал жить один, – я вернулся к некоторым привычкам своей студенческой жизни. Не полностью, ясное дело (я любил крафтовое пиво, а вот «Крафт»-ужин не очень), но я питал слабость к удобству приготовленного в микроволновке попкорна и разогрел себе упаковку. Я взял её с собой на диван, поставил лэптоп на скамеечку для ног, отрегулировал его так, чтобы меня было хорошо видно, и запустил Скайп. Оставалось ещё две минуты до восьми часов – времени, когда мы договорились сегодня созвониться с Кайлой. Аккаунт ещё был в офлайне. Я лениво просмотрел список других моих контактов: адвокат Хуан Гарсия был онлайн – предположительно в Калифорнии; моя бывшая жена Анна-Ли тоже была онлайн – и я с тоской представил себе, как Верджил играет где-то поблизости от неё. Мой маленький мальчик. Я сделал глубокий вдох и выдохнул, медленно и печально.
Часы на рабочем столе сменились на 20:00, но Кайла так и не появилась; обычно она была одержима пунктуальностью, как свойственно многим учёным. Я погрыз попкорн, заглянул в «Фейсбук» и «Твиттер»; но прошло 20:10, и я уже потянулся, было, закрыть лэптоп, но заметил, что значок её аккаунта сменился с «офлайн» на «онлайн». Я выбрал «Видеозвонок», сел прямо, пару секунд послушал скайповский сигнал вызова и затем, как это часто бывает, услышал Кайлу раньше, чем увидел.
– Джим? – сказала она; в голосе звучало беспокойство. – Слава богу ты ещё онлайн.
Я начал было говорить «У тебя всё…», когда наконец появилось изображение. Сначала оно было тёмным – фон ярче, чем её лицо, – но потом камера перенастроилась, и лицо проявилось: левая сторона залита кровью, рыжие волосы сбиты набок.
– Господи! – воскликнул я, почувствовав, как вдруг резко ускорилось биение сердца. – Что случилось? Ты в порядке?
Она сделала глубокий судорожный вдох.
– Со мной всё будет о’кей. Просто напугалась до смерти.
– Расскажи, что случилось.
– Здесь полный дурдом. Я остановилась на светофоре, и толпа окружила машину и начала её раскачивать.
– Боже. Зачем?
– Не знаю. Но тут у нас тоже бунтуют, как в Виннипеге вчера.
– Из-за хоккея?
– Без понятия. Я уехала от них, но врезалась в другую машину. Кто-то меня подрезал, пытаясь уйти от толпы.
– Чёрт знает что.
– Слушай, мне надо умыться. – Я думал, она собирается завершить разговор, но вместо этого она сказала: – Сейчас… – и изображение задёргалось и размазалось, когда она взяла макбук в руки. На экране замелькали стены и потолок её квартиры, а потом, через несколько секунд, она, по-видимому, поставила компьютер на полку в ванной. Я смотрел сбоку на то, как она склоняется к зеркалу и коричневой губкой промакивает разбитое место на лбу; губка при этом стала малиновой.
– Может быть, тебе надо к доктору?
– Парень на эвакуаторе сказал, что если ты можешь передвигаться, то лучше сегодня к ним не ходить: приёмные покои забиты во всех больницах города. – Она включила воду – мне её звук показался непривычно громким – и умыла лицо. – Вот, – сказала она. – Всё не так плохо. Зашивать ничего не надо.
– Дай я посмотрю.
Кайла склонилась к камере, и я осмотрел порез; она была права в том, что все, по-видимому, заживёт само, хотя кожа вокруг стала темнее с тех пор, как она впервые появилась на экране.
– Чёрт возьми, – сказал я. – Хотел бы я быть там.
Кайла отодвинулась от камеры.
– И я бы этого хотела, дорогой. – Она посмотрела куда-то за пределы кадра, туда, где, как я знал, в её ванной располагалось маленькое оконце матового стекла. – Ночь только началась, и, я подозреваю, худшего мы ещё не видели.

* * *

Мы с Кайлой поговорили ещё немного, потом ей понадобилось успокоить Райан: девочка была напугана постоянным воем сирен и противоугонной сигнализации, на который иногда накладывались звуки выстрелов.
В окрестностях моего дома ничего такого в ту ночь не было слышно, и я, пока не включил телевизор, даже не знал, что беспорядки продолжались в центре Виннипега так же, как и в Саскатуне, и, по мере того как развивался выпуск новостей, ещё в Ванкувере, Эдмонтоне, Торонто и Монреале. Хотя на некоторых кадрах можно было видеть, как люди продолжают делать вид, что всё дело в хоккее (они были одеты в футболки и потрясали клюшками, как дубинками), было ясно – по крайней мере мне, – что большинство скорее попросту мародёрствует среди хаоса либо устраивает хаос ради самого хаоса. В этот раз катализатором стал хоккейный матч; в Сан-Франциско в 2019-м – новые правила дорожного движения; в Фергюсоне в 2015-м – годовщина несправедливого решения суда; в Ноксвилле в 2010-м – переход тренера футбольной команды колледжа в команду соперника. Не важно, что стало искрой, – подобный пожар может разжечь что угодно и где угодно.
Конечно, были времена, когда всё шло в другую сторону. В 2015 году за одну только неделю Верховный суд США поддержал программу «Обамакэр» и постановил, что однополый брак является конституционным правом, а флаг Конфедерации начали спускать по всему американскому Югу, в то время как «Амазон», «Сирс» и «Воллмарт» прекратили продавать товары с его изображением. «Фейсбук» был морем радуг и «дай-пять». Люди, которые надеялись и молились именно о таком, не могли поверить, как быстро развернулась волна прилива. В то время светлая сторона Силы оседлала волну – сегодня, к сожалению, бал правила тёмная.
Я видел, как премьер Ненши призывает к спокойствию, интервью с мэрами городов и шефами полиции, уговаривающими людей оставаться дома. Даже американские каналы освещали беспорядки в Торонто, которые, похоже, прокатились по всей Янг-стрит от Харборфронта до Блур; время там на час позже, а это означало, что полночь уже прошла, так что технически это был уже третий день беспорядков в Канаде.
В конце концов я поднялся с дивана, взял пакет с попкорном, в котором всё ещё постукивали несколько нераскрывшихся зёрен, отнёс его на кухню и выбросил в мусорку. А затем, медленно и печально, побрёл к кровати, надеясь, что разум всё-таки возобладает, несмотря ни на что.

33

На следующий вечер мэр Виннипега убеждал жителей оставаться дома. Официально комендантский час не вводился, но я так и сделал – смотрел телевизор и бродил по Интернету с планшета.
К этому времени полиция уже перестала справляться с насилием почти повсеместно. В города были введены войска для помощи полиции в борьбе с беспорядками и для защиты провинциальных законодательных органов и Парламентского холма в Оттаве: там, как и в Калгари, бунты вспыхнули на третью ночь. Как казалось, единственным, что не даёт им превратиться в сплошную кровавую баню от побережья до побережья, было то, что очень немногие канадцы владели огнестрельным оружием. Тем не менее количество жертв уже исчислялось трёхзначным числом здесь, в Виннипеге, где всё это началось, и в других мятежных городах уже было по меньшей мере по десятку трупов.
«Фокс Ньюс» не скрывал радости в своих выпусках новостей:
– Всеобщее внимание сейчас приковано к социалистической Канаде и её премьеру-мусульманину, – говорил Шон Ханнити. – Что они делают для подавления беспорядков в стране?
Новости о продолжающихся нападениях на нелегальных иммигрантов в Техасе на «Фокс» практически отсутствовали, хотя «Эм-эс-эн-би-си» сообщало, что воинственные настроения распространяются и что три человека были найдены мёртвыми в Лас-Крусес, штат Нью-Мексико, и двое – к югу от Финикса, Аризона, – в штатах, в которых не было ничего похожего на техасский закон Макчарльза.
Тем временем ещё одна убитая индианка была найдена здесь, в Виннипеге, и ещё две – в северной Манитобе; кроме того, в окрестностях Томпсона двое индейцев кри были застрелены белыми подростками, проезжавшими мимо на машине.
Боко Харам по-прежнему свирепствовал в Нигерии, и была опубликована статистика о том, что больше 8000 евреев выехало из Франции в Израиль в 2019 году.
– Вы чувствуете это в воздухе? – сказал парижский раввин. – Грядут погромы, попомните мои слова.

* * *

В четверг у меня было факультетское собрание по окончании занятий, но оно закончилось до трёх. Я сел в свою белую «Мазду» и отправился в долгий путь в Саскатун, имея большой стакан кофе в чашкодержателе и коробку с двадцатью пакетами «Тимбитс» на заднем сиденье. Выехав за город, я не стал включать радио или запускать аудиокнигу: я просто ехал в молчании, наслаждаясь тем, что шоссе пусто и я могу представить себе, что я один во всей вселенной и нигде не происходит ничего плохого.
Однако иллюзии снова были разбиты двумя лучами фар, метнувшихся сзади через всё небо.
Я делал где-то сотню километров в час, но ехавший за мной приближался. Хотя навстречу никто не ехал, так что слева от меня было полно места для обгона, я всё же немного сдвинулся к обочине, чтобы освободить ему побольше места.
Разрыв между нами сокращался. Я терпеть не мог придурков, которые не отключали дальний свет в подобных ситуациях, но эти сияли, как пара сверхновых. Он был уже метрах в пятидесяти позади меня.
В двадцати.
В десяти.
А потом внезапно он оказался рядом со мной, но…
…но он меня не обгонял. Он пас  меня, продолжая ехать рядом. Я оглянулся, но глаза у меня были ослеплены его дальним светом, так что в тёмном салоне его машины я смог различить лишь два силуэта. Я решил немного сбросить скорость и отстать от него, но, едва я ослабил давление на педаль газа, он сделал то же самое, и…
Чёрт! 
Его пассажирская дверь царапнула по моей водительской. Я попытался дать ему ещё больше места, полностью выехав на обочину, но он продолжал толкать меня в бок, отжимая всё дальше и дальше вправо.
Я ударил по тормозам, из-за чего при его следующей попытке столкнуть меня с дороги его машина оказалась впереди моей. Его закрутило, меня занесло, и мы столкнулись и кувырком покатились на соседнее поле.
Мои подушки безопасности сработали, обездвижив меня на какое-то время, так что, когда они сдулись, один из типов из той машины уже вылез наружу, разбил окно со стороны водителя и открыл дверь. Я почувствовал, как меня вытаскивают наружу, и в падающем из моей машины свете я наконец смог разглядеть их лица: двое парней, лет по восемнадцать-двадцать, один в джинсовой куртке, другой – в кожаной.
Тот, что в кожаной куртке, стоял поодаль; думаю, он был за рулём. Он указал на меня и сказал:
– Прикончи его.
И лишь в этот момент я осознал, что у типа в джинсе обрезок металлической трубы длиной примерно с предплечье. Я находился в промежутке между двумя машинами, однако вскочил на капот, повернулся на заду и побежал по прилегающему к дороге полю, плоскому пространству, уходящему к горизонту; я был бы более чем доволен, если бы они смотрели, как я убегаю, три дня кряду.
– За ним! – крикнул водитель – вероятно, психопат, с марионеткой эф-зэ, выполняющей каждый его приказ.
Я бежал так быстро, как мог, и это было, учитывая циркулирующий по моим сосудам эпинефрин, довольно быстро. Не то чтобы тут было куда бежать, но я надеялся, что через какое-то время те двое отстанут и я…
Да чтоб тебя разорвало! 
Левая нога провалилась в нору луговых собачек, и я полетел вперёд, болезненно впечатавшись лицом в твёрдую сухую землю. Джинсовая куртка быстро нагнал меня, остановился и замахнулся металлической трубой.
Я перекатился на спину и лягнул ногами, захватив ими правую лодыжку нападающего, и, хотя местность была совершенно плоская, мне удалось нарушить его равновесие, и он упал. Я вскочил на ноги и, наступив ботинком ему на запястье, сумел вывернуть трубу из его руки, а потом…
Вокруг не было никого, никого, способного помочь, ни фермерского дома, ни чего-то ещё. Я думал, что парень, увидев, что я завладел его оружием, сделает ноги и даст мне хотя бы перевести дух, но не тут-то было. У типа в кожаной куртке соображалка оказалась получше – она у него хотя бы вообще была, – он залез в свою машину и сейчас жал на газ, но этот парнишка был неумолим – у него есть приказ, и он будет его выполнять. Я держал трубу обеими руками, как отбивающий бейсбольную биту, но парень вытащил складной нож и продолжал наступать на меня, так что я снова побежал по полю, хотя было очевидно, что он меня догонит: он моложе, и ноги у него длиннее.
Моё сердце бешено колотилось, лёгкие горели. Как Менно, я считал себя пацифистом – но пацифист не значит пассивист.
Поэтому я остановился.
Повернулся.
Встал поудобнее.
Поднял трубу, словно Смотрящий на Луну, поднимающий бедренную кость, – и опустил её вниз, вниз, на голову Джинсовой Куртки.
Звук, которого я не услышал тогда, много лет назад, когда пощадил Ронни Хендлера, – звук, который я всегда представлял себе как громкий треск вроде того, что издала фарфоровая ваза мамы, когда я случайно опрокинул её на пол, – на самом деле оказался глухим стуком, словно я ударил по стволу дерева обухом топора.
Но какова бы ни была акустика, визуальный эффект оказался…
Да. 
Визуальный эффект в лунном свете оказался удовлетворительным .
Череп вмялся, потом раскололся, кровь расплескалась… 
Я на мгновение пошатнулся – но не так, как стоящий передо мной. Он закачался туда-сюда, а потом, словно башни-близнецы, рухнул на месте бесформенной кучей. Я развернулся на каблуках и побежал к своей машине.

* * *

Конечно, я сообщил о происшествии. Сначала прибыла конная полиция, потом «Скорая», которая признала парня мёртвым. Полицейские вели себя сочувственно, но мне пришлось поехать следом за ними в Реджайну. Мне не предъявили никаких обвинений, так что позволили остановиться в отеле, и, когда утром вся бумажная работа была завершена, уже было около 10:00. Саскатун от Реджайны в двух часах езды, но по дороге оказалось, что моя машина повреждена сильнее, чем я думал: я едва добрался до города и, позвонив в свою страховую компанию, отогнал машину в ремонтную мастерскую.
Я собирался поехать прямо в «Канадский Источник Света», но, как бы мне ни хотелось увидеть Кайлу, ей нужно зарабатывать себе на хлеб. Так что вместо этого я доехал на такси до её дома и, отперев дверь запасным ключом, который всё ещё был у меня, вошёл, по-быстрому принял душ, прошёл в спальню и отрубился.
Меня разбудил шум открываемой входной двери, и, глянув на Кайлин ночной столик, я осознал, что проспал почти три часа.
– Дорогая? – позвал я.
– Да, милый. – И хихиканье. Райан, а не её мама.
– Райан? – спросил я.
– И Ребекка, – ответил голос бабушки.
– Я спущусь через минуту, – крикнул я им.
Быстро оделся и спустился вниз. Райан кинулась ко мне и обняла – что в тот момент было очень кстати. Но, когда она меня отпустила, на её лице был ужас.
– Что с тобой случилось?
Моя рука поднялась к ободранной щеке. Я за то, чтобы говорить детям правду: Санта-Клауса нет; это родители кладут деньги под подушку, когда у тебя выпадает зуб; дети появляются от секса; когда ты умрёшь, то всё кончится и больше ничего не будет… Однако решать, сказать ли «Друг твоей мамочки только что убил человека», я был пока не готов: пусть Кайла решит, стоит ли её дочери знать об этом.
– Попал в аварию, – ответил я – это хотя бы частично было правдой.
– Вау, – воскликнула Райан. – Больно было?
– Да, – ответил я – на этот раз несомненную правду.
– Хочу в туалет, – объявила Райан, и это было весьма кстати – мне нужна была минутка (или целая жизнь), чтобы прийти в себя. Я обменялся несколькими репликами с Ребеккой, потом она ушла, а я отправился на кухню. В холодильнике нашёлся кувшин с лимонадом; я налил два стакана и отнёс их в столовую с её книжными шкафами. Потом вернулась Райан.
– Как дела в садике? – спросил я.
– Хорошо. – Она посмотрела на меня и состроила задумчивую гримаску.
– Что? – спросил я.
– Джимми, я могу спросить у тебя кое-что?
– Конечно.
– Ты собираешься жениться на маме?
– Мы пока не говорили об этом.
– Но ты женишься?
– Если честно, не знаю.
Она опустила взгляд.
– Ой.
– Просто нам нужно посмотреть, как всё пойдёт дальше.
Она кивнула, потом снова посмотрела на меня:
– А ты раньше был женат?
– Да.
– И что случилось?
Я слегка развёл руками:
– Она от меня ушла.
– Почему?
– Мы не сошлись в том, чего мы хотим.
– О. А чего хотел ты?
– Наибольшего блага для наибольшего числа.
– А какое число наибольшее?
Я задумался над этим, надолго и всерьёз, я думал об этой замечательной девочке, думал о моём Верджиле, думал обо всём и наконец снова обнял Райан.
– Два и девять десятых.

34

На следующее утро Кайла вошла в их с Викторией офис. Виктория сегодня была одета в чёрную водолазку и чёрные кожаные штаны; сочетание, которое, вероятно, не подошло бы никому другому, но на ней смотрелось сногсшибательно. Вики внимательно вглядывалась в изображение на сорокадюймовом мониторе.
– Что это? – спросила Кайла, став у неё за спиной и наклоняясь к монитору.
– Это результаты сканирования Росса на пучке, – ответила Виктория.
Кайла положила руку ей на плечо.
– Когда я хочу последить за бывшим, то смотрю его стену в «Фейсбуке» или профиль на «О’кейКьюпид».
– Не в этом дело, – сказала Вики. Она указала на монитор: – Видишь, вот здесь? Это всплеск, говорящий, что у него в суперпозиции один электрон, что делает его эф-зэ.
– Да.
– Но посмотри сюда. – Она ткнула в извилистую линию в верхней части оси Y, размеченной в логарифмическом масштабе.
Кайла кивнула:
– Фоновый шум.
– Точно. Запутанность, которую мы наблюдали раньше.
– Именно.
– И до сих пор она никогда не менялась, верно?
– Да, – ответила Кайла. – Если бы она как-то  менялась, мы бы, может быть, смогли догадаться, что это такое.
– Именно – но гляди! Она изменилась , видишь? Вот здесь. – Вики указала на место, где вся линия вдруг немного подпрыгнула.
– Приподнялась, – удивлённо сказала Кайла.
– Вот-вот. Внезапно приподнялась и осталась на новом уровне.
– Ха!
– Вчера я провела тестирование на себе. – Вики пошевелила мышкой, и на экране появились два на вид идентичных графика. – Оба графика мои. – Тройная суперпозиция показывалась как три ясно различимых всплеска на каждом из графиков. – Но посмотри сюда. – Она указала сначала на один график, потом на другой. – Уровень запутанности увеличился по сравнению с моим предыдущим тестом. Раньше такого никогда не наблюдалось.
Кайла нахмурилась:
– Покажи ещё раз график Росса.
Снова манипуляции мышкой, и картинка на экране сменилась.
– Росс был здесь девятого, в воскресенье?
– Ага. Джефф разрешил.
Кайла ещё больше наклонилась вперёд, чтобы рассмотреть отметку времени внизу графика.
– И уровень запутанности возрос в 11:19 утра?
– И двадцать две секунды, – уточнила Вики, указывая на цифры. – И оставался таким до конца сканирования.
– Вау! – сказала Кайла.
– Что?
– Ты знаешь, где я в это время была?
– В воскресенье утром? Ну, мессу мы можем исключить.
– Я была в «Учреждении долгосрочного ухода Томми Дугласа».
– О господи, точно! В этот день ты оживила брата!
– Джим записал это на видео. Оно в Дропбоксе. – Кайла жестом попросила Вики встать и заняла её место за клавиатурой. Кайла открыла браузер и какое-то время стучала по клавишам, открыла содержимое общей папки и обнаружила, что компьютер Вики настроен на показ крупных превьюшек – размером с игральную карту изображения Кайлы и Джима, занимающихся сексом, заполнили монитор.
– Хмм, – сказала Кайла.
– ОСНЭ, – сказала Вики, улыбаясь от уха до уха. Она потянулась к мышке и сменила настройки окна на простой список, а затем отступила назад, давая Кайле найти файл, который она искала. Несколько щелчков мышки – и запустилось снятое Джимом видео.
– Боже мой… – сказала Вики, когда Тревис открыл глаза впервые за почти двадцать лет.
Кайла вернулась точно к тому моменту, когда Тревис подал признаки сознания. Слайдер внизу изображения показывал, что это случилось через одну минуту и сорок три секунды после начала видео. Потом она вернулась к списку файлов, который показывал время, когда Джим начал запись, и затем быстро вычислила в уме: время создания файла плюс минута и сорок три секунды… 11:19:25. Она произнесла результат вслух.
Вики присвистнула:
– Очень близко.
– Слишком близко, чтобы быть совпадением, – сказала Кайла. – А когда я применила квантовый камертон во второй раз – в первый раз он не сработал, и я его перевернула, – это было на несколько секунд раньше, чем он открыл глаза. Так что увеличение уровня запутанности, который ты зафиксировала у Росса, произошло практически в тот же момент, когда Тревис очнулся. Хочешь побиться об заклад, что твой уровень подскочил тогда же?
– Из чего следует, что я, мой бывший парень и твой брат были – и остаются  – связанными? – сказала Вики. – Что мы трое квантово запутанны? Но с чего бы? В конце концов, Тревис и Росс ни разу даже не встречались.
– Это очень хороший вопрос, – сказала Кайла, изумлённо вглядываясь в экран.

* * *

Кайла пригласила Викторию на ужин, и теперь мы вчетвером, включая Райан, сидели за квадратным столом; правда, я отодвинул от него свой стул, чтобы иметь возможность немного повернуться и скрестить ноги. Завтра мы собирались к Ребекке – поужинать с ней и Тревисом.
Женщины ели жаркое в горшочке, тогда как я прокладывал себе путь в огромном блюде салата. Во время ужина Райан в подробностях рассказала нам, как консультант в садике пытался объяснить им, что за ужасы сейчас творятся. Хотя Райан до сих пор была напугана, на мой взгляд психолога, консультант выбрал правильный подход: не пытаться подсластить, но и не сеять панику.
Потом разговор сместился к тому, что я буду делать с моими летними курсами в мрачном свете текущих событий, – и каким-то образом перешёл на психологов, напуганных результатами собственных исследований.
– Это может очень дорого обойтись, – сказал я. – Взять хотя бы Фила Зимбардо. Его Стэнфордский тюремный эксперимент был в 1971 году, но он так и не смог примириться с тем, что произошло с его студентами и с ним самим, когда больше тридцати лет спустя опубликовал свою книгу «Эффект Люцифера» о том, как добрые люди становятся злыми. Эта книга у меня в списке обязательного чтения.
– А что стало с тем парнем с электрошоковой машиной? – спросила Виктория.
– Стэнли Милгрэм, – сказал я, кивая. – После этого эксперимента он пошёл другими путями. Ему не нравилось, что его эксперимент приобрёл такую известность, что каждый подвергает сомнению его этичность, так что он занялся менее противоречивыми исследованиями. Он был пионером методики «потерянных писем», которая проверяет, дают ли люди себе труд подобрать найденное ими на земле письмо с маркой и опустить его в почтовый ящик. Оказалось, что большинство людей сделают это, если на письме нейтральный или позитивно воспринимаемый адрес, например уважаемое благотворительное общество, но не станут его отправлять, если оно адресовано в «Общество друзей национал-социализма» или что-то вроде этого.
– По-прежнему исследует добро и зло, – заметила Кайла.
– Да, – согласился я, – но способами, которые не могут никому навредить. И даже больше времени он тратил на нечто совершенно безвредное. Милгрэм называл это «задачей тесного мира», и он стал одним из первых, кто начал изучать её всерьёз, – однако она более известна как «Шесть степеней отчуждения» или «Шесть степеней Кевина Бэкона». Милгрэм показал, что любые два человека связаны друг с другом очень короткой цепочкой из…
Виктория вдруг выпрямилась:
– Как Тревис и Росс!
– Что? – переспросил я.
– Тревис – брат Кайлы – связан с моим бывшим парнем Россом как раз таким образом. Тревис – Кайла – я – Росс; чёрт, да тут всего три степени отчуждения!
Внезапно Кайла тоже пришла в возбуждение:
– Боже, возможно, это оно!
– У тебя здесь есть компьютер с «Мэйплом»? – спросила Виктория.
Кайла кивнула.
– Да, да! В моём кабинете.
– Что происходит? – спросил я.
Кайла торопливо объяснила:
– Похоже, существует запутанность между Тревисом, Россом и Вики, и мы пытаемся разгадать эту загадку. – Я знал, что запутанность – это квантовая связь: сущности, связанные так, что независимо от расстояния между ними то, что происходит с одной, моментально влияет на другую.
Волнение Кайлы было практически осязаемо.
– В момент, когда Тревис пришёл в сознание, линия фоновой запутанности на графике Росса чуть-чуть приподнялась, и мы считаем, что с Вики произошло то же самое. Ведь не может же быть, чтобы уровень Вики повысился из-за того, что обрёл сознание какой-то случайный человек, правильно? Ну, то есть люди всё время рождаются и умирают, однако мы до сих пор не наблюдали такого рода скачков.
Виктория была уже на ногах, и Кайла тоже встала, не прекращая говорить:
– Но если повышение пропорционально степени отчуждения, то кто-то настолько близкий к Тревису в сети тесного мира – пусть даже они сами никогда друг с другом не встречались – зафиксирует его, хоть и частично, тогда как суммарное фоновое пузырение совершенно незнакомых людей, которые рождаются и умирают, слишком незначительно, чтобы его увидеть.
Женщины заторопились в кабинет Кайлы, оживлённо переговариваясь. Я повернулся к Райан:
– Пойдём загрузим посудомойку, а потом немного посмотрим телевизор.
– По «Нетфликсу» идёт «Инспектор Гаджет»!
– Как скажешь, Имбирёк.

* * *

Закончилось всё тем, что укладывать Райан спать пришлось мне; Виктория с Кайлой всё ещё увлечённо трудились в кабинете. Когда я снова спустился вниз, то включил телевизор в гостиной, чтобы посмотреть новости: шесть мёртвых рабочих-мигрантов в Техасе, мёртвая двенадцатилетняя девочка из племени кри в Манитобе, взорванная синагога в Париже, новый рейд Боко Харам. Всё хуже и хуже.
Примерно час спустя женщины вышли из кабинета – я был бы рад их видеть при любых обстоятельствах, но их восторженные лица в тот момент были особенно кстати.
– Ну? – спросил я, выключая телевизор.
– Всё сходится, – ликующим голосом объявила Виктория. – Завтра мы сделаем ещё несколько тестов, но, похоже, у нас уже есть надёжная модель.
– Слушаю очень внимательно.
– Так вот, – сказала Кайла, усаживаясь рядом со мной на диване. – Мы уже знали, что все микротрубочки в мозгу индивида квантово запутанны. Именно поэтому они все находятся в одном и том же состоянии суперпозиции. Все их тубулиновые диммеры содержат либо один электрон в суперпозиции, либо два, либо три.
– Либо ни одного, – добавил я.
– Да. Да – если индивид без сознания, то ни одного. Верно. Итак, мы не знаем , что такое сознание на самом деле, но это  его физический коррелят: групповая квантовая запутанность в пределах всего мозга. Это физическое проявление одного из трёх уровней сознания, которыми способен обладать индивид: пустота эф-зэ, коварство психопатов и совесть «быстрых».
– Ладно, – сказал я.
– Но не только человеческий мозг является квантово запутанной системой – мозги всех  людей также являются системой.
Я нахмурился.
– Не понял разницы.
Вмешалась Виктория:
– Совокупность сознаний всех людей – всех 7,7 миллиарда, независимо от того, в каком именно квантовом состоянии они находятся, – формирует единую квантово запутанную систему, соединённую посредством сети тесного мира. Именно коллективная квантовая инерция не даёт отдельным людям сменить своё квантовое состояние. Именно по этой причине мы не можем взять, скажем, эф-зэ и перевести его на следующий уровень: нельзя изменить квантовое состояние одного человека, не повлияв на всех остальных, и поэтому-то квантовый камертон не работает на людях, уже находящихся в сознании. Инерция всего человечества препятствует такому переходу.
– Но это не может быть правдой, – сказал я. – В больницах людям всё время дают наркоз, но он всегда действует только на самого пациента.
– Да, – ответила Виктория. – Это особый случай, потому что включает в себя декогеренцию. Когда тебе дают общий наркоз, квантовая суперпозиция прекращается, и ты выпадаешь в классическое состояние – Пенроуз и Хамерофф доказали это, – ты и по определению не можешь быть субъектом квантовой запутанности.
– И что это означает?.. – спросил я.
– Это означает, – ответила Кайла, – что ты покидаешь  коллектив, когда полностью теряешь сознание.
– Ладно, – сказал я.
– Но,  – продолжала Кайла, – те, кто уже состоит  в коллективе – все семь миллиардов Q1, Q2 и Q3, все, кто не находится в классическом состоянии, – могут сменить квантовое состояние лишь синхронно, все разом.
– Правда?
– Правда, – подтвердила Кайла. – Один за всех, и все за одного.
– Гомо сапиенс  – одна большая счастливая семья, – добавила Виктория.
Конечно, в последнее время не такая уж счастливая, но мне не хотелось разрушать этот момент триумфа. И всё же я оглянулся на телевизор. Забавно: ни один монитор, произведённый со времён моего детства, не имел никаких проблем с выгоранием люминофора, однако, глядя на чёрный прямоугольник, я видел призрачные образы жестокостей, которые он только что мне показывал.

35

– Профессор? 
Это Вероника из третьего ряда, с волосами, заплетёнными в брейды .
– Да? 
– Я поняла. То есть реально поняла. Поняла, как утилитаристское мышление может творить добро. Но видите ли… 
– Да? 
– Всё это кажется таким холодным. Таким просчитанным. 
Я оглядел студентов. Вероника, похоже, была в искреннем затруднении, но лицо Бориса приобрело самодовольное выражение, и он сложил руки на груди, словно однокурсница только что взорвала под моей любимой философской доктриной ядерный заряд. Он явно был разочарован, когда я ответил: 
– Ты совершенно права, Вероника. 
Это, в свою очередь, удивило её: 
– Права? 
– Да, безусловно. Очевидно, что быть утилитаристом означает принять своего внутреннего психопата. – Я сделал паузу. – Кто-нибудь слышал о «проблеме вагонетки»? 
Несколько кивков, в том числе от Бориса, но по большей части выражение непонимания. 
– Хорошо, – сказал я, – представьте себе несущуюся по рельсам неуправляемую гружёную вагонетку. На рельсах развилка: на одной ветке стоят пять человек, на другой – один. Вагонетка собьёт и убьёт пятерых, если только вы не переключите стрелку и не переведёте вагонетку на другую ветку, где она собьёт и убьёт одного человека. Вы станете переключать стрелку? Борис? 
– Да, конечно. 
– Вы совершенно правы, товарищ. Один труп вместо пяти; чистой воды утилитаризм. Но что, если ветка только одна и стрелки нет, а вы вместе с тем самым одним человеком стоите на переходном мосту над рельсами? Вы довольно субтильного сложения, а тот парень очень крупный – достаточно крупный для того, чтобы вагонетка остановилась, если вы столкнёте его с моста так, чтобы он упал перед вагонеткой до того, как она наедет на пятерых. Вы столкнёте его? Не правда ли, то же самое утилитаристское уравнение? Умрёт один вместо пяти. Вероника, ты его столкнёшь? 
– Нет. 
Я улыбнулся. 
– Как и большинство людей. На самом деле Бартелс и Писарро, исследовавшие этот сценарий, обнаружили, что о готовности совершить вроде бы утилитаристское деяние и столкнуть крупного парня с моста заявляют в основном психопаты; нормальные люди не могут заставить себя сделать такое. 
– Вот видите, – вмешался Борис, – нужно быть психопатом, чтобы следовать утилитаризму в его чистом виде. 
– Для вас, товарищ, – доктором Психопатом. – Несколько смешков. – Но нет, ты упускаешь главное. Столкнуть человека с моста – это лёгкий ответ для психопата, потому что психопату плевать на других. А это – полная противоположность утилитаризму. 
В сценарии с двумя ветками нет места для дополнительных соображений: я убью одного вместо пятерых. В сценарии с надземным переходом можно задуматься о многом. Откуда я знаю, что тяжеловес достаточно тяжёл, чтобы остановить вагонетку? Да, кто-то сказал мне, что достаточно, но верю ли я ему? Уверен ли я? И есть ли уверенность, что в этом нет никакой предвзятости? В конце концов, как этот парень стал таким толстым? Стоит ли его жизнь меньше, чем жизнь другого человека? А его тучность – это результат расстройства обмена веществ или генетическая предрасположенность? И действительно ли, если перед вагонеткой выпрыгну я, этого не хватит, чтобы её остановить? Откуда я это знаю? 
Если столкнуть тучного парня, а вагонетка так и не остановится и умрут шесть человек вместо пяти, то психопат лишь пожмёт плечами и скажет: «Живи и учись». Но утилитариста такой поступок приведёт в отчаяние. Иметь совесть означает мучиться из-за своих поступков, означает поступать правильно, взвесив все факторы, означает принимать всё так близко к сердцу, что оно болит. Это чувство, не знакомое ни одному психопату. 

Как выяснилось, починка моей машины займёт ещё два дня, а мне уже нужно было возвращаться в Виннипег. Хотя я бы предпочёл иметь в своём распоряжении транспортёр из «Стартрека», капитан Кирк всё-таки сумел мне помочь: мне удалось в последнюю минуту приобрести билет на самолёт на Priceline.com, и теперь я сидел в Дифенбейкере в ожидании своего рейса.
Путешествуя по Канаде, я часто встречаю знакомых в аэропортах; в Канаде не так много больших городов, а профессура часто ездит на конференции. Поэтому я не слишком удивился, увидев Джону Брэтта у своего выхода на посадку. Мой рейс после остановки в Виннипеге летел дальше в Оттаву, а Джона преподаёт психологию в Карлтоне – не слишком успешно, если верить сайту RateMyProfessors.com.
– Привет, Джона, – сказал я, вставая, чтобы пожать ему руку. Он высокий и худой, как палка, с рябой кожей и седеющими волосами.
– Марчук, – сказал он. Пожатие его руки было практически неощутимо. – Что ты тут делаешь?
– Был в гостях. А ты?
– Приезжал на коллоквиум по Юнгу в Саскачеванском.
– А, – сказал я.
Сектор выхода на посадку здесь совсем маленький, так что он уселся неподалёку, в одном свободном кресле от меня: то ли соблюдая дистанцию в соответствии с правилами стайного поведения, то ли чтобы другим было неудобно его занять, когда зал ожидания заполнится, – этого я определить не мог.
Он вытащил планшет и принялся читать что-то, по виду похожее на журнальную статью. Моё внимание привлек свисающий с потолка телеэкран, показывающий новостной канал «Си-ти-ви».
– Новые ужасные сообщения из Корпус-Кристи, Техас,  – говорил ведущий Дэн Матесон. Камера показала что-то похожее на естественный провал в земле, и в нём были тела людей, по большей части одетых в джинсы и футболки, сваленные, как соломенные чучела.
Диктор:
– Продолжаются работы на массовом захоронении, обнаруженном вчера здесь, примерно в трехстах пятидесяти километрах к югу от Хьюстона. Полиция извлекает тела; к настоящему моменту четыре из них были опознаны родственниками: Мигель дос Сантос, двадцати четырёх лет, его брат Хосе дос Сантос, девятнадцати; Карлос Лобос, двадцати девяти лет, и Хуан Рамирес, двадцати двух. Наш корреспондент Бен Прайс с подробностями. Бен? 
На экране появился человек с микрофоном, стоящий у кромки провала; техасские национальные гвардейцы суетились по другую его сторону.
– Дэн, на это открытое захоронение наткнулась пара туристов вчера рано утром. Как вы можете видеть, оно находится вдали от проторённых троп. Четыре опознанных тела принадлежат сезонным сельскохозяйственным рабочим, по-видимому, пребывавшим в стране нелегально, и, как мне сказали в разговоре без камеры, остальные пятнадцать тел – десять мужчин и пять женщин – на вид также латиноамериканцы. Причина смерти, в большинстве случаев, – единственный выстрел в голову; я слышал, как один из полицейских называет это «стилем казни». 
Картинка снова сменилась; теперь экран показывал большую деревянную доску, на которой были написаны размашистыми мазками малярной кисти два слова.
– Дэн, изображение этого знака, который, как мне сказали, был найден лежащим поверх тел, уже распространилось по сетям, словно вирус. Как вы видите, он гласит: «Как просили». 
– Будто в Германии при нацистах, – сказал я, качая головой.
Брэтт поднял взгляд:
– Проиграл.
– Что?
– Ты проиграл. Закон Годвина.
На самом деле он имел в виду следствие закона Годвина, подразумевающее, что спор необратимо теряет смысл, когда кто-нибудь прибегает к сравнению с нацизмом или Гитлером.
– Потому что Холокост – что? – сказал я. – Sui generis? Нечто, что не может случиться снова? – Я махнул рукой в сторону телевизора: – Это происходит прямо сейчас.
– Просто случайный выброс.
– Только всё это ускоряется – и будет становиться хуже и хуже. Гитлеру по крайней мере пришлось задействовать огромную правительственную инфраструктуру для совершения тех убийств. Грёбаный же Макчарльз творит свой геноцид руками энтузиастов.
– Нет никаких свидетельств того…
Я указал на экран:
– Вот они, свидетельства! Почему…
Однако нас прервал служащий «Эйр-Канада», объявивший посадку на рейс. По-видимому, статус Брэтта в программе лояльности давал ему право на посадку вне очереди, так что он немедленно поднялся с кресла и, не попрощавшись, поковылял к посадочному туннелю.

* * *

На следующий день после окончания занятий я отправился на встречу с доктором Намбутири, который наконец нашёл для меня время. Я ехал на автобусе, так что имел все возможности наблюдать ущерб, нанесённый городу во время беспорядков. Во многих местах окна были заколочены досками, заборы всё ещё повалены, а на асфальте видны чёрные отметины там, где горели машины.
Намбутири удалось вытащить ещё несколько детских воспоминаний, весьма интересных и при иных обстоятельствах оправдавших бы затраты на визит. Но это были лишь пириты; мы же искали золотые самородки.
И довольно скоро мы их нашли: одна из лекций Менно; затем, после того как Намбутири сместил щупы, лекция профессора Дженкинса – к сожалению, не та, на которой я пошутил про орангутана; новое смещение принесло воспоминание о том, что мне действительно удалили опухоль в Калгари; ещё одно – и мы с Кайлой играем в «Тривиал персьют» на раздевание, когда вместо начисления очков каждый раз, как вы отвечаете правильно, соперник снимает с себя шесть предметов одежды, а потом…
Ох.
Ох. 
Так вот  что я сделал Дэвиду Суинсону.
В то лето я остался в Виннипеге, найдя работу по заколачиванию данных в регистрационном бюро, в расчете на то, что мои отношения с Кайлой продолжатся. Дэвид, который в предыдущем учебном году занимал соседнюю с моей комнату, однажды съел без разрешения то, что оставалось в моей коробке из «KFC». И поэтому в конце июня 2001-го я зашёл в регистрационную базу и исключил его из всех курсов, которые он выбрал на следующий сентябрь, и вдобавок сфабриковал отказ от комнаты в общежитии. Вернувшись в Виннипег с летних каникул, он обнаружил, что не зарегистрирован на учёбу и ему негде жить. Каким-то образом – возможно, мы ещё найдём воспоминания об этом, – он догадался, что всё это подстроил я.
Я содрогнулся, ужаснувшись тому, что мог совершить такие ужасные вещи, и почувствовал благодарность, когда Намбутири двинулся дальше.
Следующие воспоминания были вполне безобидными: несколько эпизодов раннего детства; поход в кино на полнометражную версию «Джози и кошечки» – вероятно, про это лучше было бы забыть навсегда; Хизер в гостях на выходных, и…
– Двигайте сраные щупы! 
Намбутири ослабил нажим, и образы растворились в моём сознании, однако я тяжело дышал, а пульс бешено частил.
– С вами всё в порядке? – спросил он. – Мы можем закончить на сегодня, если вы…
Я поднял руку:
– Нет. Нет, всё в порядке. Просто… – Моя рука тряслась; я опустил её. – Дайте мне пару минут. – Новое воспоминание всплыло в памяти, но не из-за того, что доктор его извлёк. Оно было из моего вербального индекса, и сравнительно недавнее: Менно Уоркентин разговаривает со мной в своём офисе, пытаясь отговорить меня от копания в прошлом. «Иногда лучше не трогать спящую собаку», – сказал он. Но я ответил: «Нет, я так не могу».
И я не мог.
Я должен был двигаться вперёд.
Я крепко сжал подлокотники кресла, отчего костяшки пальцев побелели, сделал глубокий вдох и сказал:
– О’кей. Я готов.
– Как скажете, – ответил Намбутири, возвращая щупы в прежнее положение.

* * *

Пятница, 29 июня 2001-го, после полудня. Коридор перед офисом Доминика Адлера. Стук в дверь, и слова: 
– Дом, это я, Джим. У вас есть минутка? 
Дверь открылась; за ней – Доминик в бурых слаксах и серой рубашке с коротким рукавом. 
– Привет, Джим. Заходи. Что стряслось? – Он указал на стул и повернулся, чтобы вернуться за стол. 
Тело Джима набросилось сзади, руки Джима обхватили шею старика с обеих сторон. Тишину разорвал треск, когда голова Доминика резко повернулась на девяносто градусов влево. Его тело рухнуло на пол. 
Носок башмака Джима врезался ему в область почек, а рот Джима снова исторг звуки: 
– Как тебе это, ублюдок? 

* * *

Не спрашивая разрешения, Намбутири снова убрал щупы.
– Вы в порядке?
Учащённо дыша и внезапно взмокший от пота, я поднял руку, чтобы вытереть лоб, – и рука снова дрожала.
– Джим? – сказал Намбутири. Я зажмурил глаза, но ужасные образы не покидали меня. – Джим? Что вы видели?
Я попытался взять себя в руки и повернулся вместе с креслом к нему лицом.
– Вы ведь психиатр, верно?
Он кивнул.
– То есть доктор. Врач.
– Да. Что не так?
– То есть наши разговоры конфиденциальны, правильно? Хоть я и пришёл к вам без направления, я всё равно ваш пациент, не так ли?
– Джим, ради бога, что вы увидели?
– Скажите  это, – резко произнёс я. – Скажите вслух, что я – ваш пациент. Скажите, что наши разговоры конфиденциальны.
– Да, да, конечно. Вы мой пациент. Меня нельзя заставить раскрыть содержание наших разговоров.
Я выдохнул, помедлил ещё пару секунд, затем сказал:
– Тогда, в 2001-м… – я покачал головой: слова было почти так же невозможно произнести, как подумать стоящую за ними мысль, – я убил человека.
– Ох… О господи. Нет, нет.
– Сломал ему шею. Нарочно.
На лице Намбутири отразилась целая гамма возможных ответов, но в конце концов он спросил:
– Кто это был?
– Доминик Адлер. Партнёр-исследователь Менно Уоркентина.
– Это была… это была самооборона?
О, как бы мне хотелось, чтобы была! Я убил того эф-зэ в схватке совсем недавно, и то в самом деле была самооборона, несмотря на что, я едва смог жить дальше с этим бременем на душе. Но это… это! ..
Я покачал головой:
– Это было преднамеренное убийство. И… очень жестокое.
Какое-то время Намбутири молчал.
– И вы знаете, почему это сделали?
– Вы имеете в виду мотив?
– Нет, нет, – ответил Намбутири. – Я имею в виду почему ?
Я вспомнил тонкие царапины на моих старых сканах мозга.
– Думаю, из-за паралимбических повреждений, которые вы обнаружили, но… – Я вздохнул. – Я даже не думал, что способен… Я просто… – К горлу подступил комок.
– Мы прекратим процедуру, если пожелаете, – сказал Намбутири.
Моё сердце всё ещё судорожно колотилось.
– Нет. Я хочу знать остальное.

36

Двадцать лет назад  
Пожалуй, никогда в Виннипеге не хорошо так, как в конце июня. В этом году последний снегопад был в апреле, а первые комары появились лишь через месяц. Менно Уоркентин шёл по коридору, его чёрные туфли от Бруно Магли мягко ступали по казённого вида плитке. Во время учебного года в этом коридоре не протолкнуться от снующих с места на место усталых студентов и загнанных преподавателей. И хотя некоторые студенты учились и летом, мало кого из них можно было встретить здесь в пятницу вечером перед длинным уик-эндом Дня Канады.
Менно вошёл в их общую с Домиником Адлером лабораторию и подошёл к рабочему столу. На нем были сложены стопкой восемь новых сенсорных модулей, которые станут частью шлема «Марк-III»; рядом с ними – зелёные шайбы старых эмиттеров транскраниального фокусированного ультразвука. Эти, разумеется, в состав нового устройства не войдут, но Дом продолжал выполнять с ними тесты, пытаясь понять, что заставляет людей терять сознание; Минобороны увеличило его грант ещё на сто тысяч, так что он мог себе это позволить.
Менно оглянулся, пытаясь понять, был ли Дом здесь с утра. Обычными следами его пребывания были открытые бутылки «Доктора Пеппера», недопитые примерно на дюйм, – но ничего такого не обнаружилось. Менно нажал кнопку, включающую настольный компьютер и его громоздкий семнадцатидюймовый VGA-монитор. Windows-98 принялась неспешно загружаться; интересно, будет ли быстрее XP, выход которой обещали этой осенью.
Он услышал звук открывающейся двери.
– А, Дом. Я надеялся… – Но это был не Доминик. – О! Джим. Я тебя не ждал. Думал, ты уехал на озеро на все праздники.
Звук изо рта Джима: 
– Так я всем сказал. Алиби никогда не повредит. 
Менно фыркнул:
– Да, наверное. Ты сегодня Дома не видел?
Рот снова зашевелился: 
– Он в своём офисе. – Глаза повернулись в сторону стены, где на двух акриловых U-образных крюках-подставках лежала бейсбольная бита «Луисвилль Слаггер». 
Требуется комментарий, вот он: 
– Чеховское ружьё. 
Бита снята с подставок, рукоятка обхвачена ладонями. Бита свистнула в воздухе. 
– Дому эта вещь очень дорога, – сказал Менно. – Тебе лучше положить её на место.
Рождаются новые слова, пустые, автоматические: 
– Помните, как «Блю Джейз» выиграли те две Мировые Серии подряд? Мне было одиннадцать в первый раз и двенадцать во второй. В Калгари нечасто болеют за Торонто, но не в тот раз. 
Джим начал сокращать дистанцию между ними; рука крепко сжимает биту, каблуки щёлкают, как часовой механизм бомбы. Менно встревоженно попятился. Вскоре его зад упёрся в стол, и…
Гадство! 
Джим взмахнул битой. Менно двигался так же нескоординированно, как и в сквоше, едва успев вовремя уйти из-под удара.
– Господи, Марчук!
Джим развернулся и ударил снова. Менно пригнулся.
– Помогите! – закричал он. – Кто-нибудь, помогите! – Но он был прав – кампус будто вымер. Пятясь теперь в противоположном направлении, он наткнулся на складной металлический стул и откатился в сторону как раз в тот момент, как бита смяла верхнюю часть спинки. Менно схватил стул за ножки и поднял его, как щит, чтобы прикрыться от следующих ударов. Джим отбросил биту в сторону, чтобы ухватить стул за раму, и вскоре вывернул его из хватки Менно. Он отшвырнул стул; тот сложился, ударившись об пол.
Менно попытался пробраться к двери, но Джим был легче и подвижнее – он легко преградил Менно путь. Джим кинулся вперёд, и Менно, к собственному изумлению, сумел уклониться. Когда Джим пролетал мимо, Менно попытался применить приём, который видел по телевизору – сплести пальцы рук и врезать в спину, – и студент упал лицом в пол.
Менно повернулся, чтобы бежать, но и сам начал падать вперёд – Джим схватил его за лодыжку. Ударившись об пол, он перевернулся на спину. Джим двигался к нему, на ходу подхватывая складной стул, но в качестве оружия стул был неудобен, и Джим снова отбросил его. Менно подтянул колени к груди, а затем, когда Джим приблизился, нанёс резкий удар обеими ногами, отбросив его на рабочий стол; аккуратная стопка сенсоров от удара опрокинулась, и они раскатились по столешнице.
Нижнюю часть позвоночника вдруг пронзила мучительная боль – похоже, был сломан копчик. Менно поднялся с пола, пока Джим пытался приподнять монитор. Тот поднялся примерно на фут, затем рывком остановился – не пускал видеокабель, привинченный к гнезду. Однако тяжёлая AT-клавиатура размером с оконную створку легко отделилась от кабеля подключения, и Джим, размахивая ею, снова двинулся к Менно.
Менно попытался добраться до двери, но Джим быстро перекрыл ему путь. Он несколько раз взмахнул клавиатурой; Менно ощутил порождаемые взмахами потоки воздуха и повернулся, бросившись к рабочему столу. Ему не хотелось поворачиваться спиной, но пришлось на секунду это сделать, чтобы схватить в каждую руку шайбу ультразвукового эмиттера.
Джим рванул вперёд и ударил Менно клавиатурой по голове. Менно на мгновение пошатнулся; Джим отбросил клавиатуру в сторону и сбил Менно с ног. Тот упал прямо на спину, раскинув руки – словно собрался сделать снежного ангела, – но удержал в руках шайбы. Хотя обычно они активировались командой, посылаемой шлемом, на ребре у каждой был переключатель-ползунок для ручного тестирования; Менно отчаянно пытался нащупать их большими пальцами.
Перешагнув через Менно, Джим схватил его за горло. Менно едва не выпустил шайбы из рук, чтобы попытаться ослабить хватку, но он знал, что Джим моложе и сильнее. Вместо этого он начал поворачивать шайбы в пальцах, словно регуляторы термостата, и наконец нащупал переключатель на левой из них и сдвинул его вперёд.
Он ощущал, как выпучиваются у него глаза и сжимается гортань, продолжая вращать по часовой стрелке правую шайбу, ощупывая её боковую поверхность. Сбрендивший студент по-прежнему сжимал ему горло, но в конце концов Менно нашёл второй переключатель, однако – вот гадство!  – он, похоже, застрял. В глазах начало темнеть, лёгкие горели, и…
…и он наконец сообразил, что держит их так, что левый переключатель нужно двигать вверх, а правый – вниз, и, когда боль уже становилась невыносимой, сделал именно это. После чего, словно ударяя в кимвалы, прижал шайбы к голове Джима и держал их там, словно зелёные наушники, пока…
…пока глаза взбесившегося Джима не закатились, руки не обмякли, и он не рухнул на Менно, который тут же столкнул его с себя, оставив лежать на боку. Профессор, тяжело дыша, тоже полежал несколько секунд, потом медленно поднялся на ноги. Он всё ещё стоял, согнувшись, и пытался прийти в себя, когда зазвонил телефон. У него не было никакого желания брать трубку – он даже не был уверен, что сможет говорить, но проклятый трезвон лишь усиливал стук молотков в ушах.
Он выключил шайбы, потом посмотрел на лежащего Джима.
Дзы-ы-ынь! 
Его первой мыслью было отступить назад и пнуть ублюдка в голову.
Дзы-ы-ынь! 
…но она померкла. Он знал  Джима Марчука, и это был не он: не тот прежний любопытный студент с внутренним монологом…
Дзы-ы-ынь! 
…и не философский зомби без оного.
Дзы-ы-ынь! 
Эта внезапная вспышка агрессии наверняка была следствием того, что сам же Менно недавно сделал с бедным мальчишкой.
Дзы-ы-ынь! 
Телефон наконец замолк, слава тебе господи. Менно был слишком взвинчен, чтобы бежать, к тому же, чтоб ему провалиться: если он оставит мальчишку лежать здесь без чувств, то первый, кто его обнаружит, обязательно вызовет «Скорую», а в больнице ему сделают МРТ, увидят повреждения паралимбической системы и начнут интересоваться, откуда взялись эти свежие, нанесённые лазером раны.
Менно добрался до стула, сел, положил шайбы на колени и закрыл глаза всего на…
…он не знал на сколько, но его пробудил звук какой-то возни. Боже! На полу Джим переворачивался на спину. И, когда телефон снова прозвонил, всего два раза, это прозвучало как колокол, объявляющий начало второго раунда.

37

Что за чёрт? Где я? Как я сюда попал?
Я выглянул в окно и…
Синее небо?
Солнце?
Деревья, покрытые листьями?
Но… но сейчас же январь! Как такое может…
У меня болела голова – но не с похмелья. Я поднял руку, чтобы ощупать её, и… ай!  Я за что-то ею задел.
Я перекатился на другой бок и увидел профессора Уоркентина; он выглядел так, будто его долго избивали.
Я уставился на него – по-настоящему уставился, не сводя взгляда с его лица. Проклятый урод, придурок – коротко и ясно. Помеха. Это было так очевидно . Такие, как он, не должны появляться на свет. Пустая трата молекул кислорода. Я не был уверен точно почему , но…
…но это не имело значения. Пришло время что-то с этим сделать .

* * *

Увидев, что Джим зашевелился, Менно подхватил хоккейные шайбы и встал, но студент, по-прежнему лежащий на полу, выбросил руки вперёд и сильно потянул его за лодыжки. Менно потерял равновесие, опрокинулся назад и хлопнулся на пол. Одна шайба вылетела из руки, хотя вторую ему удалось удержать.
Джим поднялся, отряхнулся и оглядел помещение. Он заметил бейсбольную биту и поднял её оттуда, куда она упала, потом недоумённо её осмотрел, будто видел в первый раз. Однако затем он повернулся и, схватив её обеими руками, двинулся к Менно, который всё ещё лежал на спине. Менно перевернулся на бок – его тело при этом снова пронзила боль. Потерянная хоккейная шайба лежала примерно в четырёх футах от него. Он начал двигаться в её сторону.
Джим взмахнул битой, но умудрился не попасть по бегущему на четвереньках Менно; бита ударила в пол и разломилась пополам. Джим некоторое время держал обломок в руках перед собой – обломанный край, словно застывшее пламя факела, – но потом отбросил его; край ударился о занимавшую всю стену белую доску и покатился по полу.
Менно сгрёб вторую шайбу, развернулся на 180 градусов, лицом к Джиму, и, подстёгиваемый внезапным выбросом адреналина, вскочил на ноги и бросился на студента, приперев его к белой доске; маркеры свалились с алюминиевой полочки и раскатились по полу. Менно снова прижал шайбы к голове Джима, но…
Чёрт! 
Он забыл их включить. Он быстро нащупал переключатель на той, что держал в правой руке, но вторую пришлось поворачивать, держа одной рукой, чтобы добраться до её переключателя.
Джим развернулся вместе с Менно и ударил его в солнечное сплетение, отбросив назад; спина Менно впечаталась в белую доску. Джим упёрся в грудь Менно левой ладонью и прижал его к доске, а правой нанёс удар в челюсть.
Менно всё ещё пытался нащупать ползунок на левой шайбе. Большой палец на руке Джима взметнулся вверх, сильно нажал на нижнюю часть щеки, затем скользнул вверх, упёрся ему в нос, а потом снова сменил положение и…
Чёрт! Чёрт! Чёрт! 
…упёрся ему в глаз.
Менно пнул Джима коленом в пах. Джим хрюкнул, но продолжал вдавливать в глаз палец с твёрдым острым ногтем. Боль от врезавшегося в хребет края доски казалась сущей агонией – пока для сравнения не появилась эта . А потом…
Ох твою же ж мать!
…а потом ноготь Джима проколол левое глазное яблоко.
Менно задохнулся. Молниеносным движением Джим сменил руки и теперь прижимал Менно к стене правой и поднимал левую.
Сражаясь с тошнотой, но продолжая ощупывать шайбу, Менно наконец нашёл переключатель. Боль уже была неописуемой, когда…
Да будь ты проклят! 
…большой палец Джима взрезал оставшееся глазное яблоко.
Менно на ощупь приставил шайбы к височным долям студента и…
Да! 
Судя по звуку, Джим немедленно рухнул на пол, словно мешок с картошкой, но Менно не мог этого видеть – он ничего  не мог видеть. Он шагнул, запнулся об, вероятно, ноги Джима и растянулся на плитках пола. Менно удалось восстановить равновесие, добраться до двери, нашарить в сером ничто дверную ручку и вывалиться в коридор.

* * *

Кайла Гурон шла по пустому коридору. Был тёплый солнечный день, и она была одета в обрезанные джинсы и рубашку, завязанную выше пупка. Поскольку она рассталась с Джимом, то снова была в поиске и не возражала против рекламы – и время, проведённое в тренажёрке, окупалось, да ещё как.
Кайла нашла работу на лето на физическом факультете, и это было здорово: заработанных денег как раз хватит, чтобы оплатить третий год обучения.
Кампус Форт-Гэрри Университета Манитобы не особенно велик; она пару раз видела Джима выходящим из Тайер-Билдинг и успевала спрятаться. Встречи с многочисленными «бывшими» были ей совершенно неинтересны, и если она больше никогда в жизни не увидит Джима Марчука, то это не будет слишком долго.
Идя через кампус и слушая «NSYNC» на своём «Вокмане», она залила в себя полную бутылку «Снэпл». Из-за этого срочно потребовался пит-стоп, так что она метнулась к ближайшему зданию и поднялась на второй этаж, перепрыгивая две широкие ступени зараз. Слева от неё в коридоре был какой-то мужчина, но она знала, что женский туалет здесь справа, и двинулась было в этом направлении…
Но в мужчине было что-то странное. Она развернулась – и да, он шатался, выставив руки вперёд, словно ощупывая пространство перед собой, и…
…Господи, это же профессор Уоркентин.
Она была уверена, что это он, даже с такого расстояния.
– Профессор? – позвала она. – Что с вами?
Он повернулся.
– Помоги мне, – тихо произнёс он – по крайней мере так она расслышала в гулком коридоре. Она быстро подбежала к нему, но остановилась как вкопанная и зажала руками рот, увидев, что у него из глаз струится кровь…
Нет, нет. Не из глаз – из глазниц .
– Боже, профессор, что случилось? Я… э-э… где здесь телефон? Я вызову «Скорую».
– Нет! Нет.
– Но, сэр!
– Прошу. – Скорее хрип, чем слово; он явно испытывал жуткую боль. – Просто отведи меня в офис моего друга.
– Вам нужен доктор!
– Просто сделай, как я прошу. Пожалуйста.
– Но…
– Пожалуйста! 
– О’кей, о’кей. Какая комната?
– В этом коридоре. Вторая или третья от конца. По левую руку. Офис Доминика Адлера.
Дедушка Кайлы был слепой – она знала, как вести слепого, поддерживая под локоть, и рефлекторно сделала именно это.
– Кто ты? – спросил Уоркентин.
– Студентка, – ответила Кайла. – Ходила на ваш курс в прошлом году. – Она быстро нашла нужную комнату. Дверь была закрыта. Кайла отпустила локоть Уоркентина, открыла её и…
– О боже!
– Что?
Она присела возле лежащего человека, проверяя пульс, но холод его кожи сразу подсказал, что пульса она не найдёт.
– Здесь… здесь мертвец.
– Вот дерьмо! – сказал Уоркентин. Он поковылял к дверному проёму, и Кайла встала, чтобы впустить его. Оказавшись внутри, он резко сказал:
– Закрой дверь!
Она подчинилась. Уоркентин дышал громко и хрипло.
– Мы должны  вызвать полицию, – сказала она.
– Нет, – резко отозвался профессор. – Нет. Чёрт, чёрт, чёрт!
– Но он мёртв.
– Как он выглядит?
– Худой, с чёрными волосами. Сэр, я думаю, у него сломана шея.
– На нём есть часы с калькулятором?
– Э-э… да.
– Да чтоб тебя. Это Доминик. Господи Иисусе!
– Здесь телефон, – сказала Кайла. – Здесь выход в город через девятку?
– Не звони в полицию, – сказал Уоркентин. – Не звони никому .
– Почему?
– Помоги мне найти стул.
Кайла выкатила из-за стола кресло и поставила его между стеной и лежащим на полу трупом; потом она подвела к креслу Уоркентина, и тот медленно опустился в него. Грудь профессора тяжело вздымалась, он был весь покрыт потом, а кожа приобрела желтовато-серый оттенок.
– Ладно, – сказал он. – Слушай. Об этом, – он указал на своё лицо, – нельзя никому сообщать.
И об этом, – он махнул рукой в сторону трупа, – тоже.
– Но…
– Слушай меня!  Здесь велись секретные исследования. Они… гммм… вышли из-под контроля, но…
– Секретные? – потрясённо переспросила Кайла.
– Да. Для американской армии. Мы не можем обращаться к канадским властям.
Всё это казалось Кайле довольно неправдоподобным, но в то же время ужасно интересным.
– Вы уверены, что вам не нужен доктор? – спросила она.
– Господи боже мой, да разумеется он мне нужен. – Обильное кровотечение у него вроде бы прекратилось, но он часто вздрагивал – и с его окровавленными глазницами это выглядело странно и пугающе. Он нашёл и протянул ей свой бумажник. Кайла отметила, что тот довольно плотно набит деньгами, среди которых виднелось несколько коричневых банкнот, которые она редко держала в руках.
– Мой двоюродный брат – доктор, хирург. Он поможет. Там должна быть бумажка с телефонными номерами, видишь? Джейкоб Раймер, это он. Позвони ему.
– Позвоню, – сказала Кайла, направляясь к телефону, – но…
Уоркентин учащённо дышал, судорожно втягивая в себя воздух, и сгорбился, явно страдая от боли.
– О боже, – сказал он. – О боже. О боже.
– …но, сэр, что мы будем делать с трупом?
– Нам… чёрт, гадство, дерьмище… нам… нам нужно от него избавиться.
– Что?  – воскликнула Кайла.
– Мы должны его уничтожить. Никто не должен знать.
Кайла ощутила, как в ней вспухает волна былого возбуждения. Резать соседских кошек и собак было здорово, но это  – это будет куда как лучше! Такая разрядка, такая восхитительная разрядка!
– Я с вами, – сказала она.

38

Наши дни  
Я был готов – пусть и не всецело – к тому, что в моём прошлом было что-то травматичное, однако в самом деле что может шокировать более, чем удар ножом в сердце: перикард разрезан, левая пазуха вскрыта, жизнь вытекает из меня струёй? Бывает ли большее потрясение, чем лежать на обледенелом тротуаре холодной зимней ночью? Понятно, что, когда ты настолько близок к смерти, никакой пережитый ранее ужас уже не может быть хуже.
Но нет. Мне приходилось снова и снова повторять себе, что ничего этого не было. То, что я только что вспомнил, – вот это была реальность. И «едва не быть убитым» бледнело перед «убить самому».
– Но почему я не помню, как это делал? – спросил я, глядя на Намбутири с крутящегося кресла.
– Ну, – ответил он, приподнимая свою комби-бровь, – если перейти в область догадок, то я бы сказал, это из-за того, что вы не спали, перед тем как Уоркентин погрузил вас в кому во второй и третий разы. Ведь как раз во время сна дневные впечатления сортируются, и наиболее яркие из них кодируются для длительного хранения.
– Но люди, которым делают хирургическую операцию, помнят и как им давали наркоз, и как они позже пришли в себя.
– Верно. Но у вас также паралимбические повреждения. Я не удивлюсь, если окажется, что вербальной памяти требуется некоторое время, чтобы снова начать работать как следует. Подозреваю, что если мы перейдём к зондированию вашего вербального индекса, то обнаружим, что вы немедленно начали конфабулировать события, чтобы заполнить ваш тёмный период. Так же как природа не терпит пустоты, разум хочет непрерывной цепи событий – даже если ему приходится их придумывать.
– Гммм. И… хммм .
– Да?
– Мне много лет снится один и тот же кошмар: чудовище, которое мне необходимо уничтожить, и я держу факел, но с застывшим, словно замороженным, пламенем. Это наверняка та сломанная бейсбольная бита.
– А, то есть вы всё-таки частично закодировали случившееся в тот короткий промежуток.
– Надо же, как повезло, – тихо сказал я. И затем поднялся и направился к двери.
– Куда вы? – спросил Намбутири.
– Повидаться с Менно Уоркентином.

* * *

Когда я вышел из лифта, Менно ждал у входа в свою квартиру; Пакс сидела у его ног.
– Падаван, – сказал он, отступая в сторону, чтобы дать мне пройти.
Просторная гостиная с её серебристо-голубой мебелью не изменилась с тех пор, как я последний раз приходил сюда. Менно прошёл меж двух тотемных столбов на кухню. Пакс послушно проследовала за ним; я видел, что собака идёт впереди на незнакомой территории, но она понимала, что в собственном доме Менно не нуждается в поводыре.
– Кофе? – спросил он из кухни. – Чай?
– Ничего не надо, – ответил я.
Он снова появился в гостиной с красной кофейной кружкой.
Я уселся на диван.
– Ты знаешь Бхавеша Намбутири?
– Профессор психологии из Университета Виннипега? Встречались раз или два.
– Он помогал мне восстановить воспоминания из тёмного периода.
Долгая пауза; даже Пакс повернула голову к хозяину.
– Вот как, – сказал Менно. – И?
– Я знаю, что случилось с Домиником. И что я сделал с тобой.
– Так давно, – сказал Менно. – В другой жизни.
– Как так получилось, что не было никаких последствий? Полицейского расследования?
Менно сел напротив меня.
– Кто-то помог мне избавиться от тела.
– Кто?
– Я не знаю. Я её ни разу не видел. Потом я пытался её отследить, но не смог. Она взяла наличные и мои карточки – видимо, сильно на это потратилась. Однако больше я о ней не слышал.
– И никто не задавал вопросов о Доминике? О том, что с ним случилось?
– Он довольно много болтал о своём сотрудничестве с американским Минобороны, так что я всем сказал, что он уехал в Вашингтон и получил там работу. Это звучало правдоподобно, и никто в моих словах не усомнился. И само Минобороны было счастливо помочь мне замять дело – нацбезопасность, и всё такое. Думаю, они до сих пор обналичивают его пенсионные чеки из университета. – Менно приподнял плечи. – Всё выглядело так, будто он и не умирал.
– Но он умер . И… и это я его убил.
– Это да.
– Я убил человека… жестоко и хладнокровно. Ты меннонит, пацифист. Как ты мог смотреть на меня после этого?
– В этом-то вся прелесть, – тихо ответил Менно. – Мне не нужно было смотреть .
Вспышка памяти: мои пальцы вдавливаются в лицо Менно. Я яростно затряс головой, но не нашёл подходящих слов.
Менно пожал плечами:
– Я был зол. Взбешён. Но девятнадцать лет – долгий срок.
– И всё же это, должно быть, ужасно – работать бок о бок со мной всё это время.
Он ответил не сразу. Возможно, моргал за своими очками.
– Джим, я – та причина, по которой ты работаешь в Университете Манитобы.
– Я знаю, но…
– Нет, ты не понимаешь. Я – причина . Я тогда был главой департамента, помнишь? Ты подал заявление на должность преподавателя в три других вуза. Сделать несколько звонков, попросить кое-кого об ответных любезностях, выкрутить руки декану, чтобы он обеспечил тебе лёгкую дорогу к пожизненному контракту, и… – Он снова пожал плечами: – В общем, имена почти все те же, что и во времена твоей юности. – И он фальшиво напел финальные слова музыкальной заставки старого телесериала: «С возвращеньем, с возвращеньем, с возвращеньем…»
– Господи, – сказал я. – Держи друзей близко, а врагов – ещё ближе?
– Ты не враг мне. Ты мой…
– Подопытный? – подсказал я, начиная наконец догадываться.
– Те долгие разговоры в моём офисе, пусть я и перестал их записывать, всегда были… Мне было интересно, что случилось с тобой и как ты практически из ничего построил связную историю для заполнения тёмного периода.
– И всё-таки, после того, что я сделал, почему ты сохранил это в секрете? Почему ты не сдал меня полиции?
Седые брови Менно приподнялись над оправой очков, и он развёл руками:
– Как я мог это сделать? Представляешь, что началось бы, если бы хоть часть этого стала достоянием гласности? Милгрэм и Зимбардо – это был Дикий Запад до внедрения информированного согласия; собственно, из-за них  правила информированного согласия и были внедрены во всех университетах мира. Даже с пожизненным контрактом моя карьера была бы поставлена под вопрос из-за вопиющего нарушения этических рекомендаций, да и работа всего департамента оказалась бы под угрозой. У университета могли отозвать сертификат Американо-канадской психологической ассоциации. К тому же – ты не знаешь, насколько большая это проблема, но для меннонита она огромна, – работать на вооружённые силы? Я больше не смог бы показаться в своей церкви. Плюс, Господи Всемогущий, юридические последствия! Если бы ты решил подать в суд или выдвинуть уголовное обвинение за потерянные шесть месяцев или повреждения мозга, которые я тебе нанёс лазерами, меня бы вышвырнули на улицу, или посадили в тюрьму, или то и другое вместе. То же самое, если бы в суд подала семья Тревиса Гурона: мальчик пролежал в коме почти двадцать лет – по моей вине.
– Он больше не в коме.
Челюсть Менно отвисла, потом он сказал, очень тихо:
– Ох. – Затем, после паузы: – Когда он умер?
– Он не умер, – объяснил я, – но он больше не в коме. Он очнулся.
– Господи, правда?
– Он не помнит, что ты с ним сделал.
– Ты собираешься ему сказать? – обеспокоенно спросил Менно.
– Он имеет право знать.
– Дилемма заключённого, падаван. Не уклоняйся.
– Что?
– Ты говоришь Тревису, что я сделал с ним, а я говорю полиции, что ты сделал с Домиником Адлером. У преступной халатности есть срок давности; у убийства – нет. Единственный беспроигрышный сценарий – мы оба продолжаем молчать.
Мне не нравится, когда меня подталкивают к решению.
– Меня оправдают, – сказал я. – Я в тот момент находился в состоянии умственного расстройства – из-за тебя.
Обсидиановые выпуклости очков Менно уставились на меня.
– Оправдают, как Девина Беккера?
Я шумно выдохнул.
– Слушай, падаван, слушай!  Ты знаешь, что ставки выше, чем судьба одного из нас. Если начнут копать – если правда о том, что мы с Домиником тогда узнали…
– Да?
– Рабство, работорговля, пушечное мясо, эксперименты над людьми, даже сраный сойлент грин – всё это будет лишь началом того, что станет с миром, если он узнает о существовании бесчисленных философских зомби, у которых на самом деле нет никаких чувств.
Он был прав. Четыре миллиарда эф-зэ, два миллиарда психопатов и всего один миллиард «быстрых». Идеальный рецепт эксплуатации.
– Я должен знать, – сказал я. – У Доминика Адлера был внутренний голос?
– Вот видишь! – ликующе воскликнул Менно. – Даже ты попал в эту ловушку. Если у него не было внутреннего голоса, то ты больше не на крючке, так? Да, ты… прекратил  его существование, но это ведь ничего не значит , верно? – Сделал паузу, давая мне переварить сказанное. – Однако прости, но для тебя нет волшебной карты для выхода из тюрьмы: у Дома был  внутренний голос, я видел это на осциллоскопе, когда мы тестировали оборудование. – Пауза, совсем короткая, затем снова тихим голосом моего старого наставника: – А вот имелась ли у него при этом совесть…
– Да?
– А ты сам как думаешь? Он заставлял меня продолжать эксперименты даже после того, как ты потерял сознание. Ему, похоже, было совершенно наплевать на то, что случилось с тобой или Тревисом Гуроном.
– Значит, психопат, – сказал я. Менно был прав: я, вероятно, смогу  жить, имея на совести жизнь эф-зэ, однако даже психопат обладает сознанием в полной мере: все аргументы против смертной казни Девина Беккера применимы и к Доминику Адлеру.
И, несмотря на это, я сломал ему шею.
Судья.
Присяжные.
И палач.
Конечно, я был психопатом, когда совершил это, пусть паралимбическим, а не квантовым, до тех пор, пока…
…пока Менно своими шайбами не ввёл меня в краткосрочную кому и я не упал на пол лаборатории, чтобы очнуться…
…чтобы очнуться, как позже Тревис Гурон, не в моём прежнем состоянии, а…
…а поднявшись на один уровень вверх. 
Я пришёл в себя в наихудшем возможном состоянии: Q2 с амигдальными повреждениями – квантовый психопат и паралимбический психопат, объединённые в одном человеке, внезапно обретшем сознание после шести месяцев отключки. Да уж, для такого монстра выдавить кому-то глаза – раз плюнуть. А после этого…
Но не было никакого после  – по крайней мере для квантового психопата. Менно практически сразу снова ввёл меня в кому, а когда я очнулся 2 июля 2001 года, я снова поднялся на один уровень, став полностью осознающим себя индивидом с совестью – и эта совесть, этот внутренний голос, сумел подавить всё, к чему побуждал меня мой повреждённый лазерами мозг.
Так же как подавлял сейчас желание удавить Менно Уоркентина за то, что он сотворил со мной, – и за то, что причинённый им вред заставил сотворить меня.

39

Я не планировал возвращаться в Саскатун ещё несколько дней, но мне нужно было увидеть Кайлу, так что я попросил ассистента провести занятия в среду и четверг вместо меня.
Моя машина, которую наконец отремонтировали, была у Кайлы – она забрала её из мастерской. Это означало, что наилучший способ добраться до Саскатуна – самолёт, и, к моему удовольствию, это была первая хорошая новость за много дней – мне удалось приобрести билет в один конец всего за триста долларов; я ожидал, что билет на день вылета обойдётся мне существенно дороже.
Я позвонил Кайле и сообщил, что вылетаю. Полёт занял совсем немного времени, так что мне не пришлось выходить в туалет – и слава богу, потому что мне досталось место у иллюминатора, а я терпеть не могу просить людей встать, чтобы я мог выйти. Когда самолёт сел, Кайла ещё была на работе, но, поскольку, собственно, рабочий день уже кончился, я чувствовал себя вправе сразу поехать на синхротрон; Райан была с Ребеккой и Тревисом, и последнее, чего бы мне сейчас хотелось, – оказаться одному в пустом доме.
Такси свернуло на бульвар Инноваций и покатило к зданию со стеклянным фасадом, в котором располагался «Источник Света», однако в сотне метров от подъездного кольца водитель остановился. Четыре машины полиции Саскатуна с включёнными мигалками преграждали дорогу. Я сказал таксисту подождать и вышел наружу. Ко мне подошёл полицейский в форме.
– Простите, сэр, – сказал он. – Внутрь никого не пускают.
Лишь в этот момент я заметил, что над нами кружит вертолёт.
– Там моя подруга. Что случилось?
– Там никого нет, – уточнил полицейский. – Здание эвакуировано.
– Что? Почему?
– Сообщение о бомбе.
Я вытащил телефон – и обнаружил, что он до сих пор в режиме полёта. Я переключил режим и коснулся иконки быстрого звонка Кайле.
– Джим, слава тебе господи, – сказала она. – Я пыталась тебе звонить, но… – следующие её слова потонули в сигнале информатора голосовой почты, – …примерно сорок минут назад.
– Ты в безопасности? Где ты?
– Дома.
– Еду туда, – сказал я и поспешил обратно к такси. Отъезжая, мы повстречали фургон сапёров.
Я приехал в Саскатун, потому что нуждался в утешении, после того что узнал с помощью Намбутири. Но как только я увидел Кайлу, вместо этого мне тут же захотелось утешить её. Я крепко обнял её прямо в дверном проёме, затем она отвела меня на кухню, где в стакане было что-то налито – янтарная жидкость с кубиками льда. Она сделала глоток, вздрогнула, потом махнула стаканом в сторону бара, предлагая мне что-нибудь себе налить. Вместо этого я открыл холодильник и достал банку пива.
– Почему бомба? – спросил я, вскрывая банку и выпуская наружу маленький фонтанчик пива.
– У нас в последнее время было много демонстраций протеста.
– С чего вдруг?
– Помнишь, как пикетировали Большой адронный коллайдер, потому что думали, что он может создать чёрную дыру? Какие-то тупоголовые идиоты вбили себе в голову, что здесь может произойти то же самое.
– А-а, – сказал я, качая головой.
– А у тебя как? Ты так неожиданно приехал – что случилось?
Я отхлебнул пива.
– Я знаю, что сделал тебе нечто ужасное в 2001-м, тебе и Дэну Суинсону – парню, который стал офтальмологом. Но сегодня я узнал, что совершил ещё худшие вещи. Специалист по проблемам памяти, с которым я работаю, помог мне их вспомнить.
Я ожидал вопроса «Какие вещи?» – очевидно, это был бы мой первый вопрос. Однако она лишь покрутила свой бокал – кубики льда зазвенели о его стенки – и сказала, глядя куда-то мимо меня:
– Мы все совершали поступки, которыми не гордимся. Не важно, кем мы были; важно, кто мы есть.
– Да, но…
– Ты тогда был не в себе в самом буквальном смысле слова. Ты не был кем-то . Лишь философским зомби.
– Большую часть времени да, но…
– Да?
– Но в конце июня Менно снова вырубил меня, и я очнулся как психопат Q2 – настоящий  психопат, – и потом я… я…
– Что?
– Я выдавил Менно глаза.
Она некоторое время потрясённо молчала, потом сказала лишь:
– Ох.
– Бог знает, что бы я ещё натворил, но ему удалось вырубить меня снова, и я вернулся уже как Q3, но со сконфабулированными воспоминаниями о потерянном времени.
– То есть, погоди-ка, ты говоришь, что тебя погружали в кому трижды? – В её голосе послышалось возбуждение, словно в моём рассказе она увидела подтверждение чему-то. – Первый раз – 31 декабря 2000-го, правильно? А затем ещё дважды в конце июня 2001-го? И каждый раз ты менял своё квантовое состояние?
– Полагаю, да.
– Кома, кома, кома, хамелеон… – пропела Кайла.
Я явно начал оказывать на неё влияние.
– Шутка юмора, – сказала она, но её улыбка была куда шире, чем шутка того заслуживала. Она подхватилась и заторопилась в прихожую. – Идём со мной.

* * *

– Смотри, – сказала Кайла, показывая на большой настольный монитор. – Это модель, которую разрабатываем мы с Викторией. – Она уселась перед компьютером, а я присел на корточки рядом с ней.
– Да? – сказал я.
– Видишь? Она замыкается в петлю.
Я подумал, что это плохо, исходя из собственного опыта отладки тех несчастных нескольких макросов для Word, что мне довелось написать; я безмерно гордился одним из них, который оказался реально полезным и перекодировал цитаты в стиле MLA в формат APA.
– Ты хочешь сказать, она не завершается? Просто выполняется снова и снова?
– Нет-нет-нет, модель завершается так, как мы и хотели. Замыкается не программа, а её вывод .
– Что?
Она нажала несколько клавиш, и на экране возникла диаграмма.
– Смотри. Это три возможные квантовые состояния: Q1, Q2 и Q3.
– Ясно.
– Так вот, мы с Вики пытались решить проблему, которую ты с ней обсуждал: ты сказал, что мой брат Тревис поначалу был Q2 – квантовым психопатом, потом впал в кому и вышел из неё, будучи Q3, верно?
– Да. Он поднялся на уровень вверх.
– Именно. Но ты сначала был Q3, потом впал в кому 31 декабря 2000-го и очнулся как Q1 – другими словами, ты опустился , в противоположность Тревису.
– Так.
– И я не могла совместить то, что показывает модель, с тем, что, по твоим словам, произошло в реальности. Я считала, что ты перешёл из Q3 в Q1, а потом перескочил сразу обратно в Q3, – но ты только что сказал, что это было не совсем так. Ты действительно перешёл из Q3 в Q1, потом  в Q2 и потом  в Q3 – по одному шагу зараз. И это как раз то, что предсказывает модель. Видишь ли, то, что случилось с тобой, – это не противоположность тому, что случилось с Тревисом, это то же самое: каждый раз, когда ты оказываешься в классическом состоянии, то, перезагрузившись (если ты вообще перезагружаешься), оказываешься на один уровень выше – но уровни зациклены!  – Она указала на экран: – Доказано математически: изменение вектора – это модуль, абсолютное значение. Оно статистически предпочитает быть положительным, но, если это невозможно, возникает отрицательная дельта.
– Гммм… значит, если ты начал как Q1…
– Если ты начал как Q1, ты выйдешь из комы как Q2; если ты был Q2, как Тревис, то очнёшься как Q3; и если изначально ты был Q3, как ты, то вернёшься обратно на уровень Q1.
– Это… вау!
– Точно – вау. Но это именно то, что предсказывает математическая модель, и это в точности то, что произошло с тобой, с Тревисом и… – Она замолчала.
– Это просто сказка! Ты гений.
– Спасибо, – сказала она, всё ещё хмурясь. – Однако остаётся ещё одна проблема. Пока Тревис был в коме, информация о его предыдущем квантовом состоянии должна была сохраняться в течение девятнадцати лет. Чтобы ему очнуться как Q3, информацию о том, что прежде он был Q2, нужно откуда-то достать, несмотря на то что сам он в этот момент находится вне суперпозиции.
Я попытался угнаться за её мыслью.
– Как я понимаю, микротубулярный цитоскелет имеется почти во всех клетках тела? Не только в клетках мозга? Микротрубочки в нейронах Пенроуз и Хамерофф считали источником сознания, но, может быть, обычные клетки тела сохраняют суперпозицию, даже когда нервная ткань её утрачивает? Что-то типа мускульной памяти?
Последняя фраза задумывалась как каламбур, но она кивнула, будто я сказал нечто более умное, чем мне самому казалось.
– Может быть, может быть. – Она пожала плечами: – Кто знает? Однако можно сказать с уверенностью, что, каков бы ни был механизм, подобная память должна существовать.
– Круто, – сказал я. – Однако, ты говоришь, это случается с каждым , кто полностью утрачивает сознание? Если он приходит в себя, то оказывается на один уровень выше, чем был, либо, если он был Q3, то становится Q1, я правильно понимаю?
– Да, я так думаю. Но для этого нужно, чтобы его мозг выпал в классическое состояние. Этого не происходит во время сна: во сне мы находимся в сознании, именно поэтому мы видим сны, а внешние раздражители способны нас разбудить.
– Ага, – согласился я. – И я слышал множество историй о том, как люди утрачивали сознание посредством комы, общего наркоза или клинической смерти. Те, кто хорошо их знал, часто говорят, что этот опыт сильно их изменил. Члены семьи и друзья говорят, что после клинической смерти люди становятся спокойнее – и во многих случаях так оно и должно быть. Если прежде ты был психопатом Q2, то очнёшься думающим рефлексирующим Q3. А если был Q3, то станешь Q1, у которого в буквальном смысле слова нет земных забот. Конечно, это не должно происходить при каждом применении общего наркоза, но…
– Ну-у-у, – протянула Кайла, – не хочу тебя пугать, но многие лекарства, которые применяют во время операций, на самом деле не являются наркозом – то есть они на самом деле тебя не отключают. Они лишь парализуют и при этом препятствуют формированию памяти. То есть они не дают тебе двигаться во время операции и не дают тебе помнить испытанную во время её боль, но они не отключают тебя в квантово-механическом смысле.
– Да иди ты! Правда?
– Ага.
– Вау. Вот уж спасибо. Ещё одна тема для ночных кошмаров.
Она покаянно улыбнулась.
– Но есть люди, которых посылают в полный нокаут непропорционально часто: боксёры, футболисты и прочие. В большинстве случаев это просто – просто!  – сотрясение. Но время от времени происходит настоящая потеря сознания. И вообще-то изначально большинство из них начинало как вполне нормальные парни. Но потом мы читаем истории о том, как некоторые из них со временем превращаются в психопатов, бьют своих жён и прочее.
Я кивнул. Одного из игроков «Грин-Бэй Пэкерс» буквально на прошлой неделе судили за избиение жены.
– В любом случае, – ликующе подытожила Кайла, – это паттерн. Как только догадываешься, что уровни сознания зациклены, всё становится очень простым. И элегантным .

* * *

Я спал рядом с Кайлой, но, даже будучи обессиленным, я сплю очень чутко, и небольшое изменение в интенсивности просачивающегося сквозь веки света разбудило меня. Рядом со мной Кайла, совершенно голая, что-то набирала на телефоне.
– Посылаешь эсэмэску своему второму любовнику? – спросил я. Я также спал голым.
– Нет, нет. – Она продолжала яростно печатать. – Я посылаю себе напоминание. Я подумала о ещё одном математическом доказательстве того, что состояния зациклены, и не хочу к утру его забыть. – Она попечатала ещё немного, затем решительно стукнула по экрану указательным пальцем и повернулась ко мне, освещённая телефоном, с удовлетворённой ухмылкой на лице.
Я мягко потянул её к себе, и она улеглась лицом ко мне. Я погладил её по волосам, медный оттенок которых был неразличим в полумраке; погладил плечи с нежной кожей, добрался до её идеальной формы грудей, круглых и мягких; моя ладонь сделала несколько легких кругов вокруг соска, который при этом напрягся, а потом скользнула по её торсу ниже, коснувшись рубца, образовывавшего передний край одного из крыльев бабочки-тату.
Рубец; шрам.
У меня, разумеется, тоже был шрам, на левой стороне груди, где нож полоумного наркомана…
Нет, нет. Это не было операцией на сердце – это было удаление выросшей у меня в груди опухоли. Над грудиной. Пилить кость не пришлось.
И поэтому не было необходимости в… да, да, именно это Кассандра Чун сказала мне по телефону из Калгари: «Здесь сказано, её удалили под местным наркозом».
Что означает, что моё сознание не отключалось. Тогда, в феврале 2001-го, я не оказывался в классическом состоянии, и поэтому ничего не изменилось: я был эф-зэ перед операцией, им же и остался.
Но Кайла…
«Точно – вау, – сказала она сегодня вечером. – Но это именно то, что предсказывает математическая модель, и это в точности то, что произошло с тобой, с Тревисом и…»
И с кем?
Но нет… это какой-то бред.
И всё же, когда я начал рассказывать ей, что сделал с Менно, она отмахнулась, сказав: «Мы все совершали поступки, которыми не гордимся. Не важно, кем мы были; важно, кто мы есть».
Кем мы были. Кто мы есть.
Господи…
Может ли такое быть? Могла ли она…
Кайла, должно быть, ощутила, как напряглась у меня спина, потому что спросила:
– Что?
Моё сердце сделало несколько ударов. Затем я сказал:
– Твоё тату…
– Я думала, оно тебе нравится.
– Тебе делали аппендэктомию.
– Ага, – ответила она.
– Полостную операцию.
– Да.
– Когда?
– Когда мне было двадцать три.
– То есть в 2003-м?
– Да, наверное.
– Под общим наркозом?
– Ну… да.
Я обнаружил, что отодвигаюсь от неё.
– Когда ты собиралась мне сказать?
– Сказать тебе о чём? – Но по её тону было очевидно – она знала, что я имею в виду.
– Сказать мне, что ты была психопатом, когда мы встречались. Если сейчас ты Q3, то до операции была Q2.
– Если , – твёрдо произнесла Кайла, – анестезия действительно привела к декогеренции, отключив меня полностью, и это не был паралич с потерей памяти, не…
Мой голос был не громче шёпота:
– О, Кайла…
Какое-то время она молчала, но в конце концов сдалась:
– Ты прав. Я должна была тебе сказать. – Она шумно выдохнула. – Да, я ещё одна точка данных: ты, я и Тревис, все мы сменили состояние, сдвинувшись вверх или вниз именно так, как предсказывает модель.
– Но зачем было скрывать это от меня? Если кто и способен это понять, то…
– Это совсем другое. Ты не представляешь, на что были похожи эти годы. Ты по крайней мере не помнишь того зла, что наделал в прошлом, – ну, или вспомнил только сейчас благодаря раскопкам этого спеца по памяти, как там его звали…
– Намбутири.
– Но я? Я помнила всё. Как мучила животных, когда была ребёнком. Как изводила одну девочку в школе, так что она пыталась покончить с собой. Я не могла  тебе об этом рассказать: ты бы никогда не смог смотреть на меня, как прежде.
– Это не так.
– Но потом в один прекрасный день я очнулась на больничной койке и поняла, что изменилась. Я тебе говорила, что курс Менно заставил меня заинтересоваться проблемами сознания, но это неправда, и – прости меня – я говорила, что то, что делала тогда, в прошлом, заставило меня интересоваться психопатией. Но это тоже неправда. Появление у меня совести в лето после получения степени бакалавра – вот что было всему причиной. Вот почему я посвятила этому свою карьеру. Я пыталась понять, как я могла делать все те вещи, которые делала, и почему я больше не испытываю неконтролируемой тяги к подобным вещам.
Она потянулась ко мне, взяла за руку, которой я только что её ласкал, и положила мою ладонь обратно на тату с бабочкой.
– Бабочка, понимаешь? В честь моей метаморфозы.

40

Было бы здорово, если бы после того, как Кайла поделилась со мной правдой о своём преображении, мы смогли заснуть друг у друга в объятиях, признав, что то, кто мы есть сейчас, значит куда больше, чем то, кем мы были тогда. Но с мирным сном ничего у нас не вышло: нас немедленно прервал неуверенный стук в дверь спальни, после которого жалобный голос позвал:
– Мамочка?
Кайла отыскала покрывало, которое, как я помнил, было цвета морской волны, хотя впотьмах казалось голубовато-серым, и накрыла им нас обоих по плечи.
– Что случилось, малышка? – спросила она.
Райан восприняла это как разрешение войти, и я услышал, как повернулась дверная ручка и тихо скрипнули петли. Она появилась из-за двери; света, что просачивался в окно её собственной спальни на другом конце коридора, было достаточно, чтобы разглядеть её широко раскрытые глаза. По-видимому, её представления о происходящем после того, как её укладывали в постель, не включали меня в одной постели с её мамой. Однако потрясение быстро прошло, и Райан сказала:
– Я испугалась шума.
Я видел по лицу Кайлы, что она хотела спросить «Какого шума?», однако в последний момент удержалась: теперь, когда двери на обоих концах коридора были открыты, мы тоже слышали шум. В спальне Кайлы окна выходили на задний двор, но в спальне Райан – на улицу, и как раз с улицы доносились звуки приближающейся толпы.
Кайла выбралась из постели – по-видимому, в этой семье появляться перед ребёнком голяком было в порядке вещей, – быстро накинула халат и повела Райан в её комнату разбираться. Это дало мне возможность добраться до своих штанов и рубашки, разбросанных на полу. Быстро одевшись, я поспешил вслед за ними.
Кайла предусмотрительно выключила свет в комнате Райан к тому времени, как я до неё дошёл. На улице под светом натриевых фонарей двигалась группа из шести-восьми подростков, бросая камни в окна. До сих пор здешние беспорядки ограничивались центром города; это был первый раз, когда они выплеснулись в предместья. Конечно, в небольшом городке типа Саскатуна от центра до предместий путь недалёк, но всё же.
В комнате Райан не было телефона, так что Кайла метнулась в холл, чтобы позвонить в полицию оттуда. В жёлтом уличном свете Райан придвинулась ближе ко мне и взяла меня за руку. Толпа проходила мимо небольшого хетчбэка, припаркованного у края дороги. Монтировка зазвенела о его бок, и завыла сигнализация – один гудок в секунду, словно биение сердца андроида.
Вернулась Кайла.
– Три раза пыталась дозвониться, – сказала она. – Занято! На грёбаном 911 занято .
Толпа раскачала хетчбэк, но, думаю, он был слишком широк и приземист, чтобы они смогли поставить его набок, потому что вскоре они двинулись дальше, мимо дома, соседнего с домом Кайлы. Отсюда мы не могли видеть этот дом, но услышали гулкий мужской голос, как я предположил, из его входной двери:
– Убирайтесь к чертям! Пошли отсюда! Проваливайте!
Это была не та линия поведения, которую выбрал бы я, и действительно, семеро подростков – теперь я смог точно их сосчитать – начали двигаться к нему через лужайку перед домом. Что-то привлекло моё внимание, и я пару секунд смотрел в противоположном направлении. Приближалась ещё одна группа, должно быть, состоящая из Q1 и Q2, и по прихоти географии уже начинало казаться, что обе группы встретятся как раз напротив дома Кайлы – исходя из предположения, что первая группа задержится на лужайке соседнего дома ненадолго, и…
Бах! Бах, бах! 
Стекло перед нами завибрировало. Райан выпустила мою руку и зажала уши. Я подумал, что это сосед Кайлы начал стрелять – из-за сильного эха было трудно определить направление. Но через секунду я осознал, что это хозяин дома напротив вышел на улицу, потрясая чем-то, что, на мой взгляд дилетанта, походило на охотничье ружьё.
Я не мог видеть результата первых двух выстрелов – но третий попал в спину тому из подростков, который оказался ближе к дороге, и он упал лицом вперёд в траву, которая в это время ночи была скользкой от росы.
Банда рассеялась, я видел, как четверо убегают прочь: двое в обратном направлении, двое – дальше по улице, не понимая, что бегут навстречу второй толпе.
Бах! 
Ещё один выстрел разорвал ночь, и я увидел, как один из бегущих раскинул руки и ноги, словно морская звезда, а потом шлёпнулся на асфальт. Кайла и Райан пригнулись ниже подоконника и теперь удирали из спальни в относительную безопасность задней части дома. Но я стоял, словно пригвождённый к полу, поражённый увиденным.
– Джим!  – отчаянным шёпотом позвала Кайла. – Ложись! 
Я упал на пол как раз в тот момент, когда ружьё выстрелило снова. Заорала вторая противоугонка резким контрапунктом к уже работающей. Я всё ещё надеялся на эти сирены – что полиция примчится сюда, чтобы служить и защищать, – но весь остаток той долгой ночи мы слышали лишь взвизгивающие гудки, звуки разбитого стекла, выстрелы и крики.

* * *

Какофония в конце концов стихла к утру. Окна спальни Кайлы выходили на восток, а в это время года солнце рано окрашивает горизонт в кровавые оттенки. Райан провела ночь в нашей постели.
Когда мы встали, Райан решительно заявила, что не хочет идти в садик, что, собственно, было к лучшему: иначе пришлось бы вести её мимо лежащих снаружи трупов. По-быстрому оглядевшись через окно её спальни, мы не обнаружили никаких признаков того, что копы или «Скорая» побывали здесь; Кайла наконец дозвонилась до 911, но оператор лишь сообщил замученным голосом, что полиция прибудет, как только сможет.
И хотя Джефф Катлер и сообщил нам по имейлу, что никакой бомбы в «Источнике Света» не обнаружили, мне не хотелось, чтобы Кайла шла на работу. В конце концов мы решили просто окопаться в доме. Кайла позвонила маме убедиться, что с ней всё в порядке (так и оказалось), потом позвонила Виктории, с которой также всё было хорошо; Вики жила в многоквартирном доме и наблюдала за бурлящим в её районе насилием из относительной безопасности балкона восьмого этажа. Она легла лишь под утро, так что сказала, что приедет к Кайле и поработает с ней дома, если, конечно, по дорогам ещё можно проехать.
Я знал, что Кайла – женщина мне под стать, как только увидел книжные шкафы в её столовой. Книги также лежали у неё в туалете – мне однажды пришлось перекладывать Фейнмана, Бора, Резерфорда и Пенроуза, чтобы снять крышку бачка, когда туалет на первом этаже перестал нормально смывать. Однако вдобавок к вездесущим книгам у неё в каждой комнате стояло по телевизору. Я настроил тот, что на кухне, на новостной канал «Си-би-си», пока мы с Райан занимались приготовлением завтрака, а Кайла принимала душ. Я не собирался готовить яичницу с беконом, но тосты с джемом, бананы (ура!) и йогурт составили вполне приемлемую композицию.
По-видимому, вчера кто-то тайно снял на телефон обращение президента Кэрроуэя к воротилам бизнеса Вайоминга и выложил запись на Ютубе. На видео Кэрроуэй стоял на трибуне, однако верхний правый угол изображения был чем-то перекрыт – вскоре я сообразил, что телефон был частично скрыт под льняной салфеткой.
– Многие из вас сегодня, – вещал Кэрроуэй, – вспоминают нефтяной кризис 1973 года и энергетический кризис 1979-го. Нашу великую страну взяли в заложники ближневосточные нефтяные бароны и распоряжались самой кровью нашей экономики по своей прихоти. 
Среди слушателей прокатился ропот возмущения. Кэрроуэй продолжал:
– В 1974-м из-за них вашему федеральному правительству – и тогда, и сейчас очень неохотно вмешивающемуся во внутренние дела штатов, – пришлось ввести общегосударственный лимит скорости на дорогах, равный всего пятидесяти пяти милям в час! 
Официант задел стол; изображение Кэрроуэя передвинулось в кадре.
– Никогда более мы не позволим тормозить Америку. И тем не менее Канада до сих пор отказывает нам в нефтепроводе, в котором мы отчаянно нуждаемся. Да, это так, мои дорогие американцы: новое руководство в Оттаве, возглавляемое Нахидом Курбаном Ненши, уже поддалось давлению так называемых «первых наций» – индейцев и взбесившихся защитников природы. – Кэрроуэй покачал головой. – Надо полагать, что зелёные канаки были бы счастливы, если бы граница лесов поползла на север – столько новых деревьев для обнимания! 
Следующий сюжет также был о президенте. Вчера у Кэрроуэя был с Ненши телефонный разговор, суть которого президент Кэрроуэй изложил на пресс-конференции. Угол съёмки и освещение на этой записи были куда более благоприятными, а на трибуне красовалась Президентская Печать.
– Мистер президент, – спрашивала журналистка, – как я понимаю, беспорядки продолжаются в больших и малых канадских городах, а теперь начались и во многих местах Европы. 
– Да, боюсь, что так, – ответил Кэрроуэй. – Очевидно, что гражданские волнения в любой точке мира вызывают беспокойство, но, когда они происходят буквально на вашем заднем дворе, мы следим за ними особенно пристально. 
Другой репортёр, на этот раз мужчина:
– Вы обсуждали эту проблему непосредственно с премьер-министром Ненши? 
– Да, конечно. Мы разговаривали сегодня рано утром. Соединённые Штаты предложили любую посильную помощь, но премьер-министр заверил меня, что его маленькая армия и местные и национальные полицейские силы – ну, вы знаете, конная полиция – более чем способны справиться с ситуацией. 
Ещё один репортёр:
– Это был ваш первый звонок канадскому премьеру-мусульманину с момента его инаугурации, не так ли? 
– Именно так. 
– Вы обсуждали проблему ливийских террористов, проникающих в США через Канаду? 
– Эта тема не поднималась, но я уверен, что мистер Ненши знает, что эта проблема весьма меня беспокоит. 
Ещё одна женщина:
– Какие ещё вопросы вы обсуждали с канадским лидером? 
Кэрроуэй ненадолго задумался.
– У нас с премьер-министром Ненши был честный обмен взглядами. Я подчеркнул исторические связи между нашими великими странами, но я также выразил ему нашу глубокую искреннюю озабоченность репутацией его страны в области защиты прав нерождённых детей. Наведя наконец порядок в собственном доме, мы не намерены более закрывать глаза на убийство невинных душ в других местах. Здесь, в Северной Америке, Канада стоит особняком – в этом смысле она государство-изгой. Наш больной южный друг, Мексика, позволяет аборты лишь в особых случаях. Во всём Новом Свете – в Северной, Центральной и Южной Америке – лишь Канада, коммунистическая Куба и крошечные страны Гайана, Французская Гвиана и Уругвай предоставляют неограниченный доступ к абортам. 
Новый журналист:
– Учитывая отмену решения по делу Роу против Уэйда нашим Верховным судом, не беспокоитесь ли вы о том, что американские женщины будут уезжать на север для приобретения процедур, которых они лишены здесь? 
Кэрроуэй кивнул:
– Мы, разумеется, следим за ситуацией – и следим весьма пристально. 
Райан в продолжение выпуска новостей смотрела на меня не меньше, чем в телевизор, и, я думаю, почувствовала, что услышанное меня не на шутку обеспокоило.
– А что такое «следим за ситуацией»? – спросила она.
Я встал, чтобы принести тосты; они выскочили из тостера некоторое время назад, но я был слишком увлечён телевизором, чтобы заметить.
– Хотел бы я знать, Имбирёк.
Я переключился на другой канал – им оказался «Фокс ньюс», который телевизор у меня дома настроен пропускать. Как только я увидел, о чём они говорят, я отключил звук и стал молча читать субтитры, чтобы не дать Райан понять, о чём речь.
Коррекция. 
Так это называл «Фокс». Безобидно. Небольшое изменение курса – просто чтобы кое-что исправить. Лекарство, не более того.
У других новостных каналов было более адекватное название, но у «Fox» самая большая аудитория, и даже те, кто писал название канала как «Фокс ньюс» – интернет-мем с более чем десятилетней историей, – слышали, как это называют «коррекцией» в клипах «Дэйли шоу» или на «Фейсбуке».
Никто никогда не узнает точное количество жертв, однако резня, которой дал старт закон Макчарльза – закон штата Техас, похоже, уже ставший де-факто законом в большинстве Южных штатов, – быстро распространялась. Согласно одной из оценок, число смертей уже достигло пяти тысяч, и многие считали, что оно гораздо больше; в конце концов, члены семей жертв – «откорректированных», как их называл «Фокс», – избежавшие смерти, вряд ли стали бы обращаться в полицию по поводу пропавших детей или братьев.
Изображение переключилось на пожилую латиноамериканку с залитым слезами морщинистым лицом, глядящую на место ещё одного массового убийства, – тела раскиданы по земле пергаментного цвета. Я поспешил выключить телевизор, пока Райан не подняла взгляд от своей тарелки.

41

Когда к нам присоединилась Кайла, одетая в джинсы и футболку и с обмотанным вокруг головы полотенцем, я пересказал ей увиденное, начиная с телефонного разговора между президентом и премьер-министром.
– Кэрроуэй, – сказала она так, словно это было название болезнетворного микроба. – Он ведь наверняка психопат.
– Вполне могу себе такое представить, – согласился я.
– И кстати, – продолжила Кайла, – губернатор Макчарльз тоже. Хотелось бы мне положить их обоих под пучок и доказать миру, что это правда. – Её лицо расцвело от пришедшей на ум идеи. – А как насчёт твоего метода с микросаккадами? Нельзя его применить?
– Сомневаюсь, что он согласится надеть мои очки.
– Это вряд ли, но ты говорил, что это можно сделать по видеозаписи?
В какой-то момент я рассказал Кайле ту же самую историю, какую когда-то рассказывал своей сестре Хизер: про то, как я анализировал Энтони Хопкинса, играющего Ганнибала Лектера.
– Ну да, – согласился я, – только «Молчание ягнят» – особый случай: там есть длительные эпизоды, в которых персонаж смотрит прямо в камеру, и мне удалось достать фильм в разрешении 4K. – Я покачал головой: – Та же проблема, что и с видеозаписями, отснятыми Менно в 2001-м. Я бы с удовольствием опробовал свой метод на тех видеокассетах, чтобы доказать, что я был Q1 даже во время последнего интервью, – доказать, что это было паралимбическое повреждение, а не квантовая психопатия, – но разрешения той плёнки недостаточно даже близко, и, кроме того, съёмка велась сбоку; отследить наличие микросаккад невозможно.
– Чёрт, – сказала Кайла. – Но ведь президент США наверняка самый снимаемый человек в мире. Должно существовать видео с ним в достаточно высоком разрешении.
– Наверняка. Субботние утренние политические шоу – «Стефанопулос», «Встречи с прессой» – все снимаются в разрешении 4K, но там много склеек. Раз-два-три, смена кадра; раз-два-три, смена кадра. Даже когда он говорит, они показывают реакцию оппонента на его слова.
– А у этих программ нет отснятого материала, который они не показывают?
За эти годы я появлялся на телеэкране несколько десятков раз.
– Обычно нет; такого рода интервью снимают в реальном времени, а потом либо сразу транслируют, либо записывают: режиссёр переключается между камерами во время интервью, и только картинка с выбранной камеры попадает в трансляцию или запись.
– А на пресс-конференциях типа той, что ты только что видел?
– Это подошло бы, но опять же он должен долго смотреть в одно и то же место, и я сомневаюсь, что ему это зачем-то нужно.
– А какой длительности тебе нужна запись?
– Ну, если он не психопат, это выяснится через три-четыре секунды – но чтобы доказать, что он психопат? Думаю, нужно около десяти секунд непрерывной съёмки.
– Десять секунд, не моргая?
– Моргать можно, но он должен смотреть в одно и то же место полные десять секунд, и без сотрудничества со стороны испытуемого такое сложно раздобыть.
– Может быть, – сказала Кайла, – а может, и нет. Он постоянно появляется на людях. А сейчас камера есть почти у каждого. Узнай, где он появится в следующий раз, и попроси в Интернете кого-нибудь снять видео высокого разрешения с упором на его глаза.
– Кто же станет таким заниматься?
– Куча народу. Теперь, когда твой метод стал общеизвестным…
– Постой-постой. Очки  стали общеизвестными после процесса Беккера, но тот факт, что подобный тест можно выполнить с помощью видеозаписи высокого разрешения? Нет, его держат под сукном.
– Почему? – спросила Кайла.
И правда, почему? Помимо соображений приватности, было два основных ответа. Первый – так же, как Менно счёл за лучшее скрыть факт того, что у большинства людей нет внутренней жизни, я беспокоился, что, если неподготовленные обыватели начнут применять мой тест, неизбежные неверные диагнозы, полученные теми, кто попросту не смог зафиксировать имеющие место микросаккады, начнут разрушать отношения и карьеры и даже, возможно, приведут к самосудам. Как я говорил Хизер, Боб Хейр озвучивал подобную обеспокоенность ещё в 2001-м, когда Джон Ронсон выпустил научно-популярную книгу «Тест на психопата: путешествие по индустрии безумия», в которой описывался «ПВП-Р» и высказывалось предположение, что любой человек может сделать корректную оценку.
А вторая причина? Экономическая. Хейр получал роялти с «ПВП-Р», полный набор для которого продавался за четыреста тридцать девять долларов; я – и, что не менее важно, мой университет, держатель патента, – намеревался получить гораздо больше денег от лицензирования «очков Марчука», чем от методологии, которой мог бы пользоваться всякий.
Я объяснил это в нескольких словах; Кайла уловила мысль немедленно.
– Тем не менее, – сказала она, – наверняка где-то есть люди, у которых есть нужные тебе видеозаписи или которые могут их достать.
Позвонили в дверь – приехала Виктория. Райан объявила, что сегодня отличный день, чтобы посмотреть «Миньонов-3» (я так думаю, в тысячный раз); это займёт её на какое-то время, меня же, пока физики трудятся, займёт Гугл.

* * *

И в конце концов я таки нашёл, что искал. Я и понятия не имел, что существуют сайты, посвящённые выяснению, пользуются ли знаменитости пластической хирургией, но их оказалось довольно много. Мало кто из медиаперсон публично признают, что сделали подтяжку лица или увеличили грудь, и это породило онлайновую индустрию детального анализа фотографий, сделанных предположительно до и после операции, и комментариев разной степени профессионализма относительно того, что именно могло быть сделано. На сайте, доказывающем, что Квинтон Кэрроуэй сделал подтяжку глаз – я даже не знал, что такое бывает, – нашлось фото его лица в очень большом разрешении, в подписи к которому было сказано, что оно взято из пиратского видео проверки президентского грима перед очередным выступлением. Я оставил сообщение владельцу сайта, в котором спросил, доступно ли это видео где-нибудь в Сети, и, к моему удивлению, через десять минут он откликнулся, прислав ссылку для скачивания минутного видео в разрешении 4K с очень крупным планом президентского лица. Пока видео загружалось, я заглянул к Райан, а потом просунул голову в кабинет Кайлы.
– Нет-нет-нет, – говорила Кайла, – гамильтониан в t-штрихе  будет по меньшей мере таким же, каким был в t .
– Прошу прощения, что прерываю, – сказал я, – но я нарыл хорошее видео Кэрроуэя и собираюсь провести анализ. Хотите посмотреть?
Они поднялись, и мы пошли в столовую, где на столе стоял мой лэптоп. Видеозапись ещё загружалась кадр за кадром в программу-анализатор.
За время моих исследований микросаккад я научился хорошо различать цвет глаз. У Энтони Хопкинса они были сине-серые; у Джоди Фостер такие же, но с металлическим отливом – хотя по какой-то причине они изображены карими на постере «Молчания ягнят», где она изображена с бабочкой-бражником «мёртвая голова», закрывающей рот. На фоне голубых или зелёных глаз зрачок хорошо заметен; гораздо труднее за ним следить на фоне карих глаз – как у президента Кэрроуэя, – а я предпочитал отслеживать именно зрачок, а не радужку. Однако, поиграв с настройками яркости и контраста и добившись приемлемого результата, я нажал кнопку запуска.
– Ладно, посмотрим.
Одна секунда. Две. Три. Четыре.
– Чёрт. – Его взгляд метнулся влево.
Одна. Две.
– Гадство. – Он наклонил голову вперёд.
Одна. Две. Три. Он поднял руку, чтобы потереть левый глаз.
Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Се… – нет, повернул голову, кто-то его позвал.
Одна. Две. Он взглянул вправо.
Одна. Две. Три. Четыре.
– Да сколько ж можно! – Какой-то клоун прошёл перед камерой.
Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть.
– Да!
Семь. Восемь! 
– Да!
Девять! 
– Да, да, да!
Десять! 
– Ну что? – взволнованно спросила Виктория. – Да или нет?
– Секунду, – ответил я, переключаясь на график зрачковых отклонений. Не больше чем одна минута дуги – микросотрясения, порождаемые циркулирующей в теле кровью; микросаккады же не меньше двух минут дуги и могут достигать ста двадцати.
– Бинго, – сказал я, складывая руки на груди. – Нет никаких сомнений: президент Соединённых Штатов – психопат.

* * *

Во второй половине дня начали приходить сообщения о беспорядках в Кёльне, Риме и Будапеште, а вечером они снова разразились по всей Канаде, но, к счастью, не на улочке Кайлы, засаженной деревьями. Приграничные американские города, такие как Сиэтл, Детройт и Буффало, также демонстрировали признаки погружения в беззаконие.
– Не понимаю, – сказала Кайла, сидя рядом со мной на диване в гостиной, после того как мы выключили телевизор. – Что послужило «спусковым крючком»?
Я покачал головой:
– Его не было.
– Но беспорядки распространяются.
– Как и стили моды, интернет-мемы и теории заговора – так было всегда. «Боко Харам» совершает набеги, как и каждый день, и антисемитизм снова разливается, как ядовитая лужа, по всей Европе. И подростки-идеалисты радикализируются, как и до сих пор. И люди присоединяются к культам и читают свои гороскопы, как и каждый день. Войны полыхают на Ближнем Востоке и в Африке, как обычно; на изменения климата никто не обращает внимания, эволюцию отрицают, сохраняются сексизм и расизм – всё как всегда. Да, большинство мемов, которые пускают корни, практически безвредны, но злокачественные могут распространяться настолько же легко; называются они ку-клукс-клан, национал-социализм, конфликт в Ольстере или более чем десятилетие исчезновений и убийств женщин-индианок в Канаде.
– Но что-то должно было заставить их распространяться.
– Конечно, но это, без сомнения, что-то незначительное. Проигрыш в хоккей в Виннипеге; какой-нибудь ещё мелкий катализатор в других местах. Нам не нужны сложные объяснения – какая-нибудь заумь из физики элементарных частиц или неврологии – для чего-то, что происходит снова и снова в течение всей истории. – Я взглянул на то место, где под её блузкой находилась татуировка. – Бабочка символизирует не только метаморфозу – это также символ малых изменений, имеющих огромные последствия.
– Да, – согласилась она. – Наверное.
Она склонилась ко мне и поцеловала, а затем пошла укладывать Райан спать. Когда пошли спать и мы, то Кайла заснула раньше, и я лежал в темноте, прислушиваясь к шороху её дыхания, как к звуку волн, тихо накатывающих на берег.
Полагаю, никто особо не удивится, узнав, что президент Кэрроуэй – психопат. Такие люди идеально подходят для политической деятельности, каждый из них нагребает полную тарелку особенностей со шведского стола, на котором представлены патологическая лживость, харизма, гладкоречивость, мастерство манипуляций и промискуитет – готовность в переносном или буквальном смысле лечь в постель с тем, кто лучше всего отвечает их сиюминутным нуждам. Перебрав в памяти других президентов, о которых я что-либо знал, я начал подозревать, что некоторые из них тоже были психопатами: как демократы (определённо Линдон Джонсон и почти настолько же определённо Билл Клинтон), так и республиканцы (несомненно Ричард Никсон и, может быть, Джордж Буш-младший, хотя я поставил бы столько же на то, что Дабья был эф-зэ в рабстве у Дика Чейни).
Однако подозревать и знать наверняка – это две большие разницы. И, лёжа в постели в свете заглянувшего в окно серпика луны, я раздумывал о том, что лидер свободного мира предпримет дальше.

42

Чтобы узнать это, долго ждать не пришлось. На следующее утро последняя речь президента Кэрроуэя была во всех СМИ. Мы с Кайлой, как и Райан, которая скорее ощущала серьёзность предстоящих событий, чем понимала её, смотрели президентское выступление с открытыми от удивления ртами, сидя на диване в гостиной. Кэрроуэй начал свою речь, взойдя на трибуну и произнеся три слова, которые, без сомнения, станут самостоятельным мемом:
– Мои дорогие североамериканцы… 
Моё сердце словно взбесилось. Президент же продолжил своим стальным баритоном, который я ранее слышал из динамиков аэропорта Атланты:
– По моему приказу, начиная с 9:00 по Восточному времени, сотрудники Погранично-таможенной службы США закрыли границу между США и Канадой, перекрыв все наземные пограничные переходы и все американские таможенные пункты в канадских аэропортах. В то же самое время самолёты Военно-воздушных сил США были подняты с базы ВВС Массорд в штате Вашингтон, базы ВВС Майнот в Северной Дакоте, базы ВВС Райт-Паттерсон в Огайо и базы ВВС Эндрюс в Мэриленде; эти силы взяли под контроль канадское воздушное пространство. 
– Господи… – тихо сказала Кайла.
Тёмные глаза Кэрроуэя немного сузились.
– В 9:17 наш посол в Канаде, Скайлер Грэйсон, в сопровождении почётного караула Корпуса морской пехоты США прибыл по адресу Сассекс-Драйв, 24, в Оттаве – резиденцию канадского премьер-министра, – чтобы убедить премьера Нахида Ненши принять нашу помощь в подавлении продолжающихся беспорядков, которые уже начали охватывать приграничные области нашей страны. 
Не уверен, кто из нас это начал, но левая рука Кайлы и моя правая рука нашли друг друга.
– Премьер-министр Ненши снова отклонил нашу помощь в предотвращении дальнейшего обострения ситуации. Это не оставило нам выбора: американские интересы должны быть защищены в любой точке мира. Поэтому по моему приказу войска США в данный момент входят в Оттаву, все столицы провинций и другие населённые пункты Канады с населением больше миллиона жителей; правительственные здания и ключевые элементы инфраструктуры будут взяты под контроль до наступления темноты. Генерал-губернатор Канады, которая является главнокомандующим канадскими вооружёнными силами, нашла в себе мудрость отдать приказ войскам не оказывать сопротивления, так что мы ожидаем мирной передачи власти. 
Глаза-буравчики вперились в камеру холодным взглядом рептилии:
– Благослови Господь Соединённые Штаты – включая наши северные провинции и территории, находящиеся теперь под нашей защитой. 
– Господи Иисусе, – тихо пробормотал я. – Нас аннексировали.

* * *

А потом всё стало ещё хуже.
В смелой попытке сделать вид, что жизнь и дальше будет идти как обычно, Райан уступила и отправилась в садик, а Кайла вернулась в «Источник Света». Я собирался поработать над третьим изданием «Утилитаристской этики в повседневной жизни», которую слишком долго откладывал, но обнаружил, что случившееся полностью парализовало мои мысли. Канада редко, если вообще когда-либо, становится главной темой раздела «Международные новости» на любом сайте, и до сих пор я даже не представлял, как это хорошо. Но внезапно все – «Би-би-си», «Эн-эйч-кей», «Аль-Джазира», американский и австралийский «Эй-би-си» и многие другие – заговорили про Истинный Север, уже не такой сильный и гораздо менее свободный.
В течение дня акцент новостей постепенно смещался с событий в самой Канаде на то, как на них отреагировали другие страны: возмущение Лондона, который до сих пор испытывает некий отеческий интерес к своей бывшей колонии; порицание папой Франциском этого возврата к империализму; осуждение собранием имамов Ирака «откровенной исламофобии, ясно видимой за этим вопиющим нарушением международных норм». Некоторые американцы заявляли, что Кэрроуэй искусственно создал «канадский кризис», чтобы отвлечь внимание от отстрела нелегалов в США, а официальные лица в Мехико высказывали опасения, что их страна может стать следующей.
К трём часам дня – когда, как сообщило мне «Си-Ти-Ви-Саскатун», в Москве было шесть утра, – стало ясно, что русские, не сделавшие пока никаких публичных заявлений, отреагировали весьма негативно. Три атомных подлодки класса «Акула» были обнаружены открыто входящими в воды арктической Канады. Согласно политическим обозревателям, Кремль воспринял вторжение Кэрроуэя как Кубинский ракетный кризис наоборот: с Канадой, внезапно ставшей де-факто частью США, Америка практически упёрлась в сибирскую границу. Как заметила одна женщина из Гарварда, если не считать Аляски и Чукотки, стоящих друг напротив друга со времён последнего ледникового периода, две сверхдержавы всё время разделял гранитный массив Канадского щита – до сего дня.
Кайла вернулась с работы в 19:10; она забрала Райан из садика по пути домой.
– Смотрела новости? – спросил я её, обнимая.
– О да, – ответила Кайла.
Я отключил звук телевизора в гостиной, когда услышал, как открывается входная дверь, но сейчас на экране был Владимир Путин. И в лучшие времена у него было суровое выражение лица – сегодня же он был в ярости, хотя, принимая во внимание, что в 2014-м его правительство аннексировало Крым – родину многих Марчуков, – он, по-видимому, был близок к апоплексии только тогда, когда вторжение устраивал кто-нибудь другой.
– Ты знаешь, он ведь наверняка тоже психопат, – сказала Кайла, кивая на экран.
Проверять это казалось излишним, но, когда Кайла увела Райан наверх мыться, я оставил сообщение для своего вчерашнего благодетеля, который оказался настолько же любезен и оперативен, как и вчера. Он сказал, что в среде тех, кто следит за подобными вещами, не сомневаются в том, что российский президент перенёс уйму пластических операций, включающих ринопластику, увеличение щёк и по меньшей мере одну подтяжку лица, не говоря уж о постоянном курсе инъекций ботокса; вскоре я уже загружал видеозапись высокого разрешения, демонстрирующую характерные следы этих операций.
Видеозапись, на которой Путин терпеливо ожидал, пока некий журналист, явно получивший после этого билет в один конец до ГУЛАГа, закончит задавать особенно длинный вопрос, содержала двенадцать секунд презрительного президентского взгляда. Моя программа подтвердила предположение Кайлы – Путин действительно психопат. Я поделился с ней этой новостью, когда она снова появилась в гостиной; Райан осталась в своей комнате.
Кайла кивнула.
– Из чего следует, – сказала она дрогнувшим голосом, – что он вряд ли отступит.
– Как и Кэрроуэй, – сказал я. – Так было у Тревиса – экстремальный спорт. Выброс адреналина. Тебе кажется, что сноубординг  – это кайф, а представь себе балансирование на грани ядерной войны с вооружением на триллионы долларов под твоим командованием. – Я покачал головой. – Эти два урода обожают  такое.
Мы какое-то время смотрели на безгласный экран, где Путин и Кэрроуэй сменяли друг друга, нанося словесные удары и парируя.
– Кто-то должен их остановить, – сказала наконец Кайла.
– Да, – тихо ответил я – так тихо, что она переспросила. – Да, – снова сказал я, повышая внешний голос до интенсивности внутреннего, – кто-то должен.

43

Мы с Кайлой засиделись допоздна, пытаясь во всём разобраться. Мы говорили о политике, о том, что значит для нас быть канадцами, о том, действительно ли Канада всегда была американским придатком, о том, было ли происшедшее в русле прежней американской политики или это что-то новое и беспрецедентное. Но в конце концов мы пришли к выводу, что факт топтания американским сапогом канадской земли значит гораздо меньше, чем то, что русские и американцы, ведомые президентами-психопатами, сегодня обрушивают друг на друга гневные инвективы, а завтра могут начать кидаться через Канаду ракетами.
Мой дед, творивший свои чёрные дела в Собиборе, видел мировую войну с куда более близкого расстояния; мой отец часто говорил о страхе ядерного апокалипсиса, который накрыл всех в 50-е и 60-е. Те призраки снова зашевелились сегодня.
– Ладно, – сказал я Кайле, обернувшись к ней, – вопрос вот в чём: почему мы не можем попросить кого-нибудь подобраться к президенту Кэрроуэю с квантовым камертоном и превратить его из текущего состояния психопата-Q2 в «быстрого»? Дать ему совесть – и проблема решена.
Она нахмурилась.
– Потому что камертон не действует на людей, уже находящихся в сознании; он действует только на тех, кто утратил его полностью и находится в состоянии, описываемом классической физикой.
– Верно. Но почему?
– Я тебе говорила. Потому что всё человечество – все Q1, все Q2 и все Q3 – квантово запутано; они все вместе формируют квантовую систему.
– Да. И что из этого?
Она уже начинала злиться на то, что казалось ей демонстративной тупоголовостью.
– Инерция запутанности предохраняет систему от смены состояния. Камертон пытается изменить разум конкретного человека, но этот человек движется в связке с семью миллиардами других.
– А камертон совсем маленький , верно? – сказал я. – Его силы попросту недостаточно, чтобы сдвинуть всю эту громаду. Да, камертон может привести в  суперпозицию того, кто в ней не находится. Но, чтобы изменить кого-то, кто уже находится в состоянии квантовой суперпозиции, ему придётся сменить состояние каждого  человека. Я прав?
– Да, это следует из модели. И квантовый камертон никак не способен этого сделать. Эта штука работает на батарейках , чёрт возьми.
– Именно. Но что, если бы у тебя был более мощный камертон?
– Ну, для этого бы понадобилось целое море… О! – Она вскинула брови. – Синхротрон?
– Да, – ответил я. – Синхротрон. «Канадский Источник Света». Какова его мощность?
– Почти три гигаэлектронвольта.
– Что довольно-таки много, не так ли?
– Да, – тихо ответила она.
– И как ты его назвала? «Швейцарский нож среди ускорителей элементарных частиц», все параметры которого поддаются настройке? Может он делать то, что делает квантовый камертон, но в масштабе на – сколько? – восемь порядков большем?
– Девять, – машинально поправила Кайла, но потом нахмурилась, обдумывая, и наконец кивнула: – Да. Да, думаю, может. Вики должна знать наверняка – она специалист по синхротрону, не я; но из того, что она мне рассказывала о принципах работы квантового камертона, да, мы можем эмулировать это на синхротроне, и да, я думаю, его можно будет масштабировать на такой уровень.
– Вот! – победоносно сказал я. – Ты можешь совершить массовый сдвиг.
Она фыркнула:
– Ну, ты точно дашь «Синдрому Капграса» на «Твиттере» новое дыхание. – Синдром Капграса – это редкое психологическое расстройство, когда человек уверен, что некоторых из его ближайших друзей или членов семьи подменили бездушными двойниками.
– Я серьёзно. Ты сможешь сдвинуть всех .
Она уставилась на меня:
– Но зачем?
– О чём я тебе всё время говорю? Утилитаризм. Наибольшее благо для наибольшего числа. Потребности многих перевешивают потребности немногих или одного.
– Ради бога, Джим, сейчас не время для «Стартрека».
Я посмотрел на неё как на полоумную.
– Не время для дрянного «Стартрека», – ответил я. – «Стартрек-3: в поисках Спока» – это кусок дерьма. Кирк там говорит «потребность одного», – имея в виду Спока, – «перевешивает потребности многих». Но «Гнев Хана» – или, как называют его философы, «Гнев Канта» – это классика. И в нём максима утилитаризма сформулирована верно: «Потребности многих перевешивают потребности немногих».
– Джим, я знаю, что ты в самом деле во всё это веришь, но…
– Сэм Харрис говорит, что моральность – в процветании мыслящих существ. И факты таковы, что прямо сейчас четыре миллиарда человеческих существ не мыслят  в том смысле, который мы в это слово вкладываем: Q1 не имеют никакой внутренней жизни. Лишь Q2 и Q3 мыслят, и все вместе они составляют лишь три из семи миллиардов человек. Но представь себе, что мы воспользовались синхротроном и передвинули кого-то на одну ступень – в процессе передвинув всё человечество вместе с ним. Те четыре миллиарда Q1 станут Q2, а два миллиарда тех, что были Q2 – включая Кэрроуэя и Путина, – поднимутся на уровень Q3.
Кайла пришла в ужас:
– Ты в своём уме?
– Мы удвоим общее число мыслящих людей – с трёх миллиардов до шести.
– Удвоив число психопатов!
– Это да, но мы также удвоим и число «быстрых», с одного миллиарда до двух.
Кайла покачала головой не в силах поверить.
– Ты думаешь, что превращение большинства человечества в психопатов  – это способ решения мировых проблем?
– Ну… да.
– При этом превратив тебя, меня и всех, кто сейчас «быстрый», в бездумных эф-зэ?
– Да, будут побочные эффекты, потому что последовательность состояний зациклена и…
– И это тебя нисколько не волнует? Что ты превратишься из… из философа в философского зомби?
– Утилитарист не ставит собственные интересы выше интересов других. И это приведёт к бо́льшему благу для…
– Чёрт возьми, Джим, ты не можешь сказать, что четыре миллиарда существующих сейчас эф-зэ несчастны: они попросту неспособны  быть несчастными. Они в буквальном смысле не знают, что теряют.
– Но мы-то  знаем, что они теряют, – и мы можем им это дать.
– Превратив их в психопатов?
Как я отмечал ранее, практически неслыханно, чтобы психопат когда-либо страдал от депрессии или накладывал на себя руки.
– Психопаты обычно счастливы. Они наслаждаются своей жизнью, – сказал я. И потом, явно нанося удар ниже пояса, добавил: – Помнишь?
Она втянула в себя воздух, но отрицать не стала.
– Твоё мнение… нетипично. Ты защищаешь психопатов. В буквальном смысле. В зале суда.
– Потому что они тоже люди, мыслящие существа.
– Да, и парочка этих мыслящих существ – одно в Вашингтоне, другое в Москве – близки к тому, чтобы взорвать мир к чертям собачьим.
– Да, но если, как я сказал, мы сдвинем всех, у Кэрроуэя и Путина – не говоря уж про губернатора Техаса Макчарльза – внезапно проснётся совесть, так же как в своё время у тебя; так же как у Тревиса. Возможно, сейчас Россия и Штаты на грани войны, но они не смогут переступить эту грань – они отступят. Мы спасём мир и при этом удвоим количество мыслящих существ. – Я убеждал её – и себя самого. – Это не суперэрогация: это не больше чем необходимо. Это необходимый минимум того, что мы должны сделать. Это моральный императив.
Кайла медленно качала головой.
– Нет, – сказала она. – Это не ответ.
Я скрестил руки на груди.
– У тебя есть идея получше?
Она посмотрела прямо на меня.
– Вообще-то есть, – ответила она.

* * *

Мы удалились в кабинет Кайлы рядом со столовой; уже было за полночь, мы оба были немного на взводе, так что казалось разумным, чтобы перед нами был компьютер.
– О’кей, – сказала Кайла, выводя на экран схему, которую мы изучали ранее, – это три квантовые когорты. В каждой из них вдвое меньше людей, чем в предыдущей: соотношение 4:2:1. Назовём когорты альфа, бета и гамма в порядке уменьшения их численности. Круглым счётом в альфе четыре миллиарда человек – сейчас все они эф-зэ; в бете два миллиарда квантовых психопатов, и в гамме один миллиард «быстрых».
– Так, – сказал я.
– И ты хочешь переместить их на одну ступень вверх, правильно? Четыре миллиарда человек из когорты альфа станут психопатами, два миллиарда из когорты бета станут «быстрыми», и один миллиард из когорты гамма – когорты, в которой родился ты и в которую сейчас вхожу я, – станут эф-зэ. – Она мышкой переместила объекты на экране так, чтобы отразить результат такого смещения.
– Именно. Наибольшее…
– Нет. Не наибольшее.
– Прости?
– Это не наибольшее благо для наибольшего числа людей – по крайней мере не с точки зрения нормального человека. Без обид.
– О’кей.
– Правильный ответ, – сказала Кайла – это не смещение всех на одну ступень, а смещение на две  ступени. Передвинь всю когорту альфа – самую большую группу – из состояния Q1 в состояние Q3, дав им и  сознание, и  совесть. Ты получишь наибольшее возможное число «быстрых»: впервые за все времена бо́льшая часть человеческого рода начнёт наконец работать на всех парах.
– Бог ты мой, точно! И кроме того…
– Каждый совершает этот сдвиг синхронно, так ведь? Так что если когорта альфа сдвигается на две ступени, то же самое происходит и с бетой: все нынешние психопаты – Квинтон Кэрроуэй, Владимир Путин и прочие негодяи, разрушающие мир, в котором мы живём, – также сдвинутся на две ступени. Они станут Q3, а затем вернутся к началу, став Q1. Это их фактически деактивирует , превратив каждого квантового психопата в эф-зэ. – Она подняла руку. – Мы не можем вернуться во времени и убить Гитлера, но можем остановить каждого деспотичного правителя, каждого бессердечного банкира, каждого злого человека на этой планете.
Она помолчала, затем продолжила:
– Да, сколько-то психопатов останется. Но подумай: когорта гамма также сдвинется на две ступени, вернувшись к эф-зэшному состоянию Q1, а потом поднявшись до уровня Q2 – квантовой психопатии. Поскольку гамма – самая маленькая из когорт, то в конце концов мы получим наименьшее возможное количество психопатов.
Она сидела на крутящемся кресле, я – на обычном стуле. Однако я откинулся назад, поставив стул на задние ножки, и задумался. У меня не было никакого желания становиться квантовым психопатом, которым я бы стал, совершив два последовательных сдвига, однако да, план Кайлы действительно уменьшил бы количество психопатов вдвое, учетверив при этом количество «быстрых».
– И, – высказал я внезапно пришедшую в голову мысль, – как объяснял мне Намбутири, большинство Q2 и Q3 индексируют свою память словесно, так что по крайней мере какая-то часть новоиспечённых психопатов будет помнить, как у них была совесть, помнить, каково  это было – беспокоиться не только о себе, но и о других. Есть надежда, что это немного их смягчит.
– Есть надежда, – повторила Кайла.
В голосе её было сомнение, но слово мне понравилось.
– Именно! – у меня немного кружилась голова, как это обычно бывает от сильного переутомления. – В буквальном  смысле. Полные надежд. Нет, не новые Q2, но подумай о новых Q3! Впервые с того времени, как мы встали в полный рост посреди саванны, появятся миллиарды и миллиарды людей, полных надежд.
Я надеялся, что Кайла улыбнётся в ответ на мою улыбку, но нет – её брови придвинулись друг к другу, и уголки рта опустились.
– Однако даже если это технически возможно – то есть даже если мы можем  это сделать…
– Да?
– Джим, имеем ли мы на это право? Не берём ли на себя то, что лишь Богу позволено?
Я снова наклонился вперёд.
– Роль Бога слишком долго оставалась вакантной, – сказал я. – Пора уже кому-то её занять.

44

Мы наконец добрались до спальни наверху, когда Стрелец уже садился на западе – а летом нужно очень долго не спать, чтобы это увидеть.
Я воспользовался маленькой уборной внизу и, лёжа в постели, слышал, как Кайла в прилегающей к спальне ванной в буквальном и переносном смысле плещет холодной водой себе в лицо.
Потом она высунулась из-за двери с зубной щёткой во рту.
– Но если мы сдвинем сейчас всех, – сказала она, – то что будет дальше? Что, если соотношение 4:2:1 между квантовыми состояниями останется таким же для детей, что родятся в будущем? Мы окажемся там же, откуда начали.
– Со временем, возможно, – сказал я. – Но в развитых странах люди сейчас живут долго, почти целое столетие, и продолжительность жизни будет увеличиваться. Сейчас 2020 год; возможно, к 2120-му эф-зэ снова станут доминировать, если мы, к примеру, не начнём делать внутриутробные тесты на суперпозицию. Но это всё равно даст нам бо́льшую часть столетия. Квантовой физике едва исполнилось сто лет – кто знает, чего мы добьёмся в этой области за следующие сто? Я буду доволен решением проблемы на ближайшее будущее.
Она в раздумье подвигала зубной щёткой, потом сказала:
– Ладно, забудем про будущее. Подумаем про настоящее. Что станет с твоими близкими, Джим?
– Ну, – сказал я, приподнимаясь на локтях, – моя сестра Хизер – я уверен, что сейчас она эф-зэ, – станет Q3.
Кайла ещё немного поработала щёткой.
– Это здорово, но у тебя нет детей. У меня есть. – Она вернулась в ванную, и я услышал, как она сплёвывает зубную пасту, потом плеск текущей воды, а потом она вышла из ванной и улеглась лицом ко мне.
В продолжение этого короткого перерыва я глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Не то чтобы я скрывал  это от Кайлы, однако, хотя мы говорили о массе других вещей – этике науки и культуры, кино, музыке и морали, – подходящий момент для этого  всё никак не наступал.
– Вообще-то, – тихо сказал я ей, – у меня тоже.
– Что? – переспросила Кайла, уже потерявшая нить разговора.
– У меня есть ребёнок. Мальчик. Ему два года.
Даже в темноте я увидел, как расширились у неё глаза.
– И когда же ты собирался сказать мне об этом?
– Я его никогда не видел. – И потом, словно это в чём-то меня оправдывало: – Я плачу алименты, но я никогда его не видел. У Анны-Ли единоличная опека.
Как признание, что я работаю в том же университете, где учился студентом, немедленно вызовет подозрения в академической сфере, так же признание в таком  вызывает подозрение вообще у кого угодно.
– Почему?
Я перевернулся на спину.
– Так захотела Анна-Ли. У него синдром Дауна, и…
Я замолк, глядя на простоту потолочных квадратов. Но так же, как я не стал играть роль Пенни при Кайле-Леонарде и пытался разобраться в квантовой физике, чтобы поспевать за её мыслью, так же и она читала об утилитаризме.
– И если Анна-Ли примерно одних с тобой лет, вы наверняка делали пренатальное исследование на ранних стадиях беременности.
Я промолчал.
Кайла качнула головой; волосы зашуршали по подушке.
– Не знаю. Не буду притворяться, что могу поставить себя на твоё место или на место Анны-Ли, но… но чёрт возьми, Джим, это другое . Это должно  быть по-другому. Я говорю не только об утилитаристах; я говорю о людях вообще. Когда речь про тебя и твоё , вся эта арифметика летит в унитаз.
– Я знаю, – ответил я. – И поверь мне, я правда люблю своего сына и желаю ему только самого лучшего. Я всё время думаю, как у него дела, как он справляется.
Она указала на стену, имея в виду Райан, спящую в своей спальне на другом краю холла, – вне досягаемости зрения, но, для её матери, всегда в её сердце.
– Я разбираюсь в опроснике Хейра по меньшей мере так же хорошо, как и ты. Ты его читал – я им жила ; я была Q2 и стала Q3, и я могу определить разницу лучше, чем твои очки или Викин пучок. Моя дочь Q3, и даже если то, что ты хочешь сделать, принесёт благо каждому человеку на планете, кроме неё , я встану у тебя на пути. Райан всегда на первом месте, и я не дам сделать из неё то, кем была я и кем был её дядя. Никогда.
– Ты просила Вики проверить её на пучке? Потому что я поставил бы все свои деньги на то, что моя сестра Q3. Практически всё время её поведение было неотличимо от сознательного. А если Райан Q1, то сдвиг станет для неё подарком, самым большим подарком в жизни.
– Конечно, мы её тестировали, – ответила Кайла. – Как только мы узнали, что мой брат был квантовым психопатом, как я, – ну, мы должны были знать, правда ведь? Но Райан – стопроцентная Q3. Однако знаешь что? Может быть, квантовые состояния и правда передаются по наследству. Я родилась как Q2, и Тревис тоже. Но, ты говоришь, твоя сестра Q1? Бездумный автомат, следующий правилам и алгоритмам? А твой дед был шестеренкой в машине нацистов, выполняя всё, что ему приказывали в Собиборе? Понятия не имею, как они выглядели, – но ты похож на них как две капли воды.
– Кайла, прошу тебя…
Но она махнула рукой в сторону телевизора; он был выключен, но я понял, что она имела в виду новости, которые мы смотрели в гостиной.
– И знаешь, какая самая большая проблема сегодняшнего мира? – спросила она. – Это не психопаты вроде Путина и Кэрроуэя – по крайней мере не напрямую. Каждый из них может нанести лишь определённое количество вреда. Проблема – это учёные, которые радостно делают вещи, которые просят у них психопаты: не было бы ни ядерных бомб, ни «Циклона-Б» и газовых камер, ни другого подобного дерьма без учёных, готовых делать всё, что их ни попросят. Но без меня и Вики ты никак не сможешь сдвинуть всё человечество, так что всё останется как было. – Она перекатилась на бок, отвернувшись от меня. – Смирись с этим, Джим; мир такой, какой он есть.
Я немного подумал об этом и в конце концов решил было ответить «пока не начнут падать бомбы» – но по звуку Кайлиного дыхания определил, что она уже спит.

* * *

На следующее утро Кайла отправилась в «Источник Света», а Райан снова согласилась пойти в садик, однако Виктории Чен сегодня досталось позднее время на пучке – ей не нужно было на работу до второй половины дня, и поэтому, посчитав, что если Роберт Оппенгеймер велит проваливать, то стоит попытать счастья с Эдвардом Теллером, я позвонил ей и пригласил на кофе. Она с радостью согласилась и приехала минут через сорок. Сегодня она была одета в свободный чёрный шёлковый топ и чёрные джинсы.
Виктория шагала туда-сюда по гостиной – чтобы пересечь комнату, ей нужно было где-то вдвое больше шагов, чем мне. В руке у неё был смартфон, на котором было запущено какое-то приложение вроде научного калькулятора.
– Ты говоришь о том, чтобы лишить сознания всё население Земли, – сказала она. – Глобальный блэкаут, как в том телесериале.
Я полулежал в большом мягком кресле, сплетя пальцы на затылке.
– Нет-нет. Это последнее, чего бы нам хотелось, – и не только из-за хаоса, который будет этим вызван. Если все отключатся, то и квантово запутанный коллектив распадётся, так ведь? После этого тебе придётся перезагружать каждого человека квантовым камертоном, если их вообще удастся перезагрузить – а это далеко не очевидно, поскольку к настоящему моменту это удалось сделать лишь с Тревисом. Нет, никто не должен потерять сознание; нам нужно, чтобы человечество оставалось квантово запутанным, чтобы каждый двигался в унисон с остальными.
Она некоторое время что-то считала, не переставая ходить по гостиной, потом сказала:
– Да, я смогу это сделать. – Достигнув края комнаты, обозначенного раздвижными стеклянными дверями, которые вертикальные жалюзи рассекали, словно дифракционная решётка, она развернулась и пошла в противоположном направлении, к стене со стеллажами, забитыми книгами. – Но под пучком должен будет лежать эф-зэ, – Кайла и Вики уже давно пользовались изобретённым мной сокращением, – поскольку лишь Q1 способен подняться на две ступени вверх.
– Не понимаю…
– Тебе нужно воздействовать на кого-то, кто способен пройти через два последовательно усиливающихся уровня суперпозиции, – на кого-то, у кого сейчас лишь один суперпозиционный электрон, но в ком можно создать суперпозицию второго, а потом и третьего. Ты не можешь начинать с более высокого уровня, потому что любая моя попытка заставить их с помощью синхротрона вернуться к более низкому состоянию, вероятнее всего, приведёт к утрате суперпозиции всеми его электронами, вследствие чего он перестанет быть частью квантово запутанного коллектива.
– Ладно, – сказал я. – Значит, эф-зэ. Как насчёт Росса, твоего бывшего? Он уже один раз согласился лечь под пучок. – Конечно, я тут же подумал о своей сестре в Виннипеге, но Росс ведь не будет единственным, кто от этого выиграет: если всё сработает, Хизер и каждый эф-зэ во всём мире обретут полное сознание и совесть.
Вики ещё что-то посчитала, затем, внезапно остановившись, покачала головой.
– Росс почему-то не подходит? – спросил я.
– Нет, не в этом дело. – Я не думал, что такое возможно, но её кожа, по-моему, стала ещё бледнее, чем обычно. Она показала мне экран смартфона.
Я наклонился посмотреть, но математические символы на экране с таким же успехом могли быть клинописью.
– Да?
– Думаю, я смогла бы это сделать, – сказала Вики. – Думаю, что смогла бы воспользоваться пучком так, чтобы… пациент, назовём его так, поднялся на следующий квантовый уровень, если…
– Если что?
– Если это его не убьёт. А я подозреваю, что убьёт.
Я беспомощно осел в своём кресле.
– В самом деле?
Вики кивнула.
– При таких энергиях? Дефибриллятор на лбу по сравнению с этим – пустяк. В конце концов, мы пытаемся перетащить через порог семь миллиардов человек – для этого нужна масса энергии. Пациент может пережить первый импульс, который поднимет его на один уровень. Но второй? Никаких шансов.
– А нельзя это сделать с двумя разными людьми? Один импульс – первому, второй – второму?
– И кто это всё проконтролирует? После первого импульса мы все – ты, я и Кайла – внезапно станем эф-зэ; никому из нас нельзя будет доверить продолжение эксперимента. Когда меняется твоё состояние, твои желания – или то, что заменяет желания эф-зэ, – тоже меняются. Нет, единственный способ всё это провернуть – сделать процесс полностью автоматическим: как только ему дан старт, он просто приводится в исполнение. – Она содрогнулась, подумав о двойном смысле этой фразы. Но потом продолжила: – И да, это практически так и есть: это смертный приговор для того, кто лежит под пучком. Попроси Кайлу проверить вычисления – она всё подтвердит, я уверена. То, о чём ты говоришь, выполнить невозможно.
– Но…
– Мне жаль, Джим. Хотя в глубине души, наверное, нет. – Она снова было зашагала по гостиной, но остановилась, дойдя до дверей с жалюзи, раздвинула две их полоски и посмотрела в образовавшуюся щель на внешний мир. – Вся эта идея – полное безумие.

45

В общем, я всё испортил.
Конечно, когда Вики в тот день добралась до работы – её время на пучке начиналось часа на два раньше, чем заканчивался рабочий день Кайлы, – она рассказала Кайле, что я приставал к ней со своей идеей массового сдвига.
И когда Кайла вернулась домой – она оставила Райан у мамы, чтобы мы могли поговорить наедине, – она буквально рвала и метала.
– Ты попросил Вики помочь? – спросила она. Я сидел на диване в гостиной, она стояла передо мной, пригвоздив меня пылающим взглядом.
– Ну, раз тебе это было неинтересно…
– Я сказала  тебе даже не пытаться . Я сказала, что случится с моей дочерью . И ты всё равно  продолжил этим заниматься?
– Всего лишь гипотетически.
– Господи, – сказала Кайла. – Господи Иисусе.
– Ты слышала сегодняшние новости? – спросил я. – Снова беспорядки, не только здесь, в Канаде, но и по всей Европе, в Штатах, а теперь ещё и в Азии. А между русскими и американцами дела реально накаляются. Одна из русских субмарин вошла в Гудзонов залив, чёрт побери. Кэрроуэй потребовал, чтобы Путин отступил; Путин же, в свою очередь, заявил, что русские пришли нас освободить. – Я кивнул в сторону телевизора: – «Фокс», который не видит разницы между канадским социализмом и русским коммунизмом, бьёт фонтаном насчёт того, что избрание Ненши – дело рук пятой колонны, пляшущей под дудку Советов (да, они уже называют их Советами!), которые хотят захватить всё к северу от американской границы.
– Мне всё это безразлично, – сказала Кайла.
Я развёл руками:
– Но мы – ты, я, Виктория – можем дестабилизировать эту ситуацию. Мы можем обезвредить психопатов прежде, чем они начнут кидаться атомными бомбами.
– Ты должен уйти, – сказала Кайла.
– Но я лишь хочу наибольшего блага…
– Убирайся, Джим. Собирай свои вещи и убирайся.
– Кайла, прошу тебя. – У меня защипало в глазах. – Я просто…
– Уходи. 

* * *

Я не помнил, как мы с Кайлой расстались в первый раз, – я знал лишь то, что было в тех старых имейлах. Но в этот раз я не мог представить, что это воспоминание когда-нибудь изгладится из памяти. Мне было больно, как от моего воображаемого удара ножом в сердце, но боль всё длилась и длилась, словно нож дёргали и поворачивали. Я уже почти хотел снова стать эф-зэ: так привлекательно казалось не иметь настоящих чувств.
Но прямо сейчас я был способен на мысли и чувства. То, что началось как абстракция, мысленный эксперимент о максимизации всеобщего блага на этом пыльном шарике – как мне казалось, превратилось в мощный козырь, способный спасти всех. Неизвестно, по какой причине, но наступил переломный момент, такой же, как в Европе в 1939-м. Но в одном они не были похожи: Вторая мировая война закончилась применением ядерного оружия; Третья мировая с него начнётся. И вот уже всё катится в бездну, в адское пламя следом за Люцифером.
Но Кайла этого не видит. Она никогда не глядит вверх, никогда не думает о звёздах. Она обитает в царстве микроскопического; я – в царстве космологически громадного. Почему она не может расширить свою перспективу? Богарт в «Касабланке» сказал: «Нетрудно видеть, что проблемы маленьких людей не стоят выеденного яйца в этом безумном мире». Но Кайла не могла пойти туда, куда было нужно мне; не могла – или не хотела – быть частью того, что я должен был совершить.
Нет, мне нужен был кто-нибудь, способный понять меня, понять по-настоящему. Мне нужен был Менно Уоркентин.
Я мог бы ему позвонить, но то, что я собрался с ним обсудить, было равносильно свержению действующей власти; коль скоро американские танки стояли на канадской земле, можно было не сомневаться в том, что АНБ отслеживает телефонные звонки канадцев. Поэтому чуть позже шести вечера я вышел из двери дома Кайлы, по-видимому, в последний раз, сел в свою отремонтированную машину, вдавил педаль в пол и отправился в Виннипег – в долгий путь.
До Реджайны я добрался за пару часов. Будучи столицей провинции Саскачеван, для предотвращения беспорядков она патрулировалась американскими войсками, так что мне удалось проехать через город без приключений. Тем не менее, когда я выехал из города и покатил по шоссе, сердце у меня тревожно забилось – вспомнилось, как совсем недавно я бежал прочь от дороги, как на меня напали, как я убил эф-зэ. Ладони на руле взмокли от пота, к горлу подкатила тошнота. Я включил радио, чтобы заглушить голос в голове.
«Си-би-си» и в лучшие времена не упускало случая покритиковать правительство в Оттаве, и сейчас ничуть не стеснялось делать то же с вашингтонским; Кэрол Офф едва не плакала, рассказывая о том, что она называла «аншлюсом Кэрроуэя». Без сомнений, какой-нибудь урод вроде Джоны Брэтта писал сейчас на сайте «Си-би-си», что, согласно закону Годвина, она неправа, но слова Кэрол находили отклик в моей душе. Когда Гитлер оккупировал Австрию в 1938-м, одной из его целей было объединение всех немецкоязычных народов Европы под одним правительством. Сейчас, когда яд закона Макчарльза уже выплёскивается за пределы Техаса, Кэрроуэем, вероятно, также движет желание включить всю англоязычную Канаду в Союз, в то же время позволив толпе громить латиносов в нижних сорока восьми штатах, где различие между нелегально и легально пребывающими в Штатах мигрантами уже начало размываться. Шесть миллионов франкоканадцев, если президент вообще о них вспомнил, были не более чем раздражающим фактором; Вашингтон наверняка не собирался предоставлять Квебеку никаких преференций, которые получал от Оттавы.
Если, конечно, останется Вашингтон, или Оттава, или какой-нибудь ещё город. Начались международные новости, и они вовсе не были хорошими.
– Хотя Белый дом не дал никаких подтверждений, близкие к Пентагону источники утверждают, что российский президент Владимир Путин предъявил по горячей линии ультиматум американскому президенту Квинтону Кэрроуэю, в котором настаивал на немедленном выводе американских войск из того, что Путин назвал «оккупированной Канадой»… 
По мере того как я ехал дальше, солнце – единственное термоядерное пламя, которое я хотел бы видеть в своей жизни, – опускалось вниз в зеркале заднего вида, и скоро начала сгущаться тьма.

* * *

Я позвонил Менно, когда остановился заправиться. Завтра в девять утра у него встреча с доктором по поводу диабета, так что мы договорились, что я заеду к нему в двенадцать. Это означало, что утром у меня будет немного свободного времени, и я договорился о встрече с доктором Намбутири. Я не думал, что открытие новых воспоминаний пойдёт мне на пользу, но отчаянно нуждался в его совете.

* * *

– Здравствуйте, Бхавеш. Спасибо, что так быстро нашли для меня время. – Я добрался до Виннипега в два часа ночи и успел поспать лишь пять часов.
Намбутири ввёл меня в свой странный клиновидный офис.
– Никаких проблем. Вы сказали, что это срочно.
– Так и есть. Когда я пришёл к вам в первый раз, вы знали, о чём я говорю, когда я упомянул философских зомби.
Он сел и откинулся на спинку кресла.
– Да, конечно.
– Ну-у-у, – протянул я, раздумывая над формулировкой. – Позвольте мне представить вам, скажем так, гипотетическую ситуацию. Представьте себе, что группа людей, которые были философскими зомби с самого рождения, вдруг просыпается. Как по-вашему, о чём они подумают? Если раньше они не обладали сознанием, настоящим сознанием, что у них будет происходить между ушами?
– Вы мне скажите.
Я поневоле усмехнулся, усаживаясь. Его академические приёмы не слишком отличались от моих.
– Ну, я полагаю, это было бы похоже на то, что случилось со мной, после того как я перестал быть эф-зэ. Я принялся конфабулировать, выдумывать всякую ерунду, чтобы заполнить пробелы. Предположительно и они займутся тем же самым, и они, если сравнят свои воспоминания, придут к какой-то согласованной реальности, верно? Хомо Нарранс: человек, истории рассказывающий. А Википедия и остальной Интернет расскажут им, что было раньше.
– Помоги нам Бог, – сказал Намбутири с улыбкой. Но затем он покачал головой: – Но, знаете ли, всё будет не так. Вы потеряли свои воспоминания о пребывании в состоянии философского зомби, потому что переключились на использование вербального индекса. Но тот, кто был зомби всю свою жизнь и очнулся уже взрослым, не может  переключаться между системами индексирования, потому что ему не на что  переключаться. У них нет вербального индекса, лишь визуальный. О, они, я полагаю, могут создать  вербальный индекс, как, вероятно, это делает любой ребёнок в три или четыре года, когда внезапно перестаёт быть зомби, поскольку это нормальный этап развития в этом возрасте. Но люди постарше? Возможно, они это сделают; возможно, нет. Но если да, то переключение будет происходить постепенно, так же как у детей.
– А если они продолжат визуальную индексацию, то сделает ли их это аутистами?
– Сомневаюсь, – ответил Намбутири. – Визуальная память коррелирует с аутизмом, но не думаю, что вызывает его. И определённо возможно иметь визуальную память и, несмотря на это, быть способным облекать мысли в слова: иначе Темпл Грандин никогда не смогла бы написать свои книги.
– Хорошо, спасибо. Гмм, можно ещё один вопрос?
– Давайте.
– Вы видели мою МРТ – и новую, и старую, с паралимбическими повреждениями.
– Да.
– Вы думаете, я излечился от них?
– За время наших встреч ничто не указывало на то, что вы являетесь безумным психопатом любого типа, Джим. По крайней мере не сейчас.
– О’кей, спасибо. – Я поднялся, чтобы уйти.
– И это всё? Вы сказали, что дело очень срочное.
– Так и есть, – ответил я и пошёл к двери.

* * *

Ожидая меня, Менно держал дверь своей квартиры открытой – это была его давняя привычка. Я увидел, как Пакс ткнулась носом ему в бедро, чтобы сообщить о моём приближении.
– Доброе утро, падаван. Заходи.
– Спасибо. – Я вошёл; серебристо-голубая мебель казалась золотисто-зеленоватой в свете солнца.
Пока Менно готовил кофе – зрелище того, как он управляется с этим на ощупь, завораживало, – я объяснил ему таксономию Q1-Q2-Q3, рассказал о квантовом камертоне и о том, как был перезагружен Тревис Гурон, рассказал ему, как Виктория и Кайла открыли коллективную квантовую запутанность всего человечества, рассказал о том, что, если удастся изменить состояние одного человека, то все остальные тоже сдвинутся на одну ступень вверх или вниз. Я также рассказал ему о том, что обнаружила Виктория: мы можем  это сделать, но в процессе сожжём мозг участника эксперимента. Потребовалось три чашки кофе, чтобы изложить всё это; Менно задавал глубокомысленные и пытливые вопросы того типа, которого я от него и ожидал.
– Итак? – сказал я, завершив рассказ.
– Давай я тебе кое-что прочитаю, – сказал он. Он ушёл к дальней стене и вернулся с листом жёсткой бумаги карамельного цвета. Я понятия не имел, как он собирается её читать, но, когда он положил бумагу на остеклённую столешницу, я заметил на ней пупырышки шрифта Брайля.
– Вот что Стэнли Милгрэм говорил о своём эксперименте с подчинением авторитету. Я распечатал это много лет назад по завершении проекта «Ясность». – Он провёл указательным пальцем по странице. – «Некоторые из этих экспериментов, как я думаю, попросту исследуют границу между тем, что этически допустимо и недопустимо делать с подопытным-человеком. Это материи, в которых лишь сообщество… – здесь он имеет в виду психологическое сообщество – …способно разобраться и принять решение, и если бы был проведён опрос, то я бы не был вполне уверен относительно того, какой стороне отдать голос».
– И какова мораль, Спок? – спросил я, складывая руки на груди.
– Та, которую осознаёт по крайней мере один из нас, – ответил Менно.
– Но мы можем сделать мир лучше. – Менно молчал. Пакс терпеливо смотрела на него. Я тоже на него смотрел, но мне не хватало её самообладания. – Чёрт возьми, Менно, – сказал я наконец. – Ты знаешь , что это правильный поступок.
Он заговорил, медленно, скупо роняя слова:
– В течение всех этих лет иногда было очень тяжело быть твоим другом и коллегой. Поначалу я думал, что это просто гнев за то, что ты сделал со мной и Домиником, или за то, что был напоминанием об ордах лишённых внутреннего голоса, потому что все эти годы ты был единственным из проекта «Ясность», кто оставался рядом. Но всё оказалось не настолько грандиозно.
Он сделал паузу и отхлебнул кофе.
– Кто открыл тебе утилитаризм? Кто представил тебя – в прямом и переносном смысле – Питеру Сингеру? Я. Я сказал: «Вот, Джим, прочитай это, думаю, тебе понравится». И ты прочитал. Ты это воспринял . Я говорил, но ты делал. Помнишь, как ты пришёл сюда в первый раз и заявил, что видел записи тех интервью? Знаешь, что я тогда подумал? Не о шиле в мешке и не о вьющейся верёвочке, и даже не о том, что теперь мне наконец будет с кем поговорить об открытиях, которые сделали мы с Домиником. Нет, вовсе не об этом. Моя первая мысль была: «Ой, это же Джим. И он осуждает  меня. Он знает, сколько я зарабатываю, знает, сколько я способен отдавать на благотворительность, но вместо этого я живу в квартире за несколько миллионов, и, хоть я и слеп, у меня на стенах висят дорогие картины».
– Ты о репродукциях Эмили Карр?
– Это не репродукции.
Мой взгляд скользнул по ним: картины маслом в стиле постимпрессионизма, изображающие прибрежные дождевые леса Британской Колумбии.
– Ого.
– Все четыре в 1996-м стоили сорок две тысячи долларов. – Он махнул рукой в сторону кухни: – И ты не захочешь знать, сколько стоят тотемные столбы. Я слеп уже двадцать лет, я не испытываю никакого непосредственного удовольствия от этих картин – но мне нравится ими владеть . Сумма меньше тысячи долларов позволила бы умирающему африканскому ребёнку дожить до совершеннолетия: пища, вакцинация, базовое медобслуживание, даже начальное образование – и всего за тысячу баксов. Я мог бы спасти сорок детишек за деньги, которые потратил на те картины. И знаешь, что я сказал себе? Картины растут в цене, верно? А у меня нет детей; я могу завещать всё своё имущество благотворительному фонду, так что, когда я умру, они продадут картины, и представь себе, сколько детей они тогда смогут спасти! Да, я постулировал существование нуждающихся детей и через десятилетия, чтобы примирить свою совесть с тем, что не помогаю нуждающимся сейчас. Но ты! Сколько ты отдал на благотворительность в прошлом году?
– Не знаю.
– Да ну, – сказал Менно. – Наверняка знаешь.
Я отвёл взгляд от слепца.
– Двадцать с чем-то.
– Двадцать тысяч долларов. И куда именно?
– По большей части в фонды по борьбе с бедностью в третьем мире.
– Потому что?
Я повёл плечами:
– Потому что им деньги нужны больше, чем мне. Польза, которую эти деньги принесут людям в Африке, гораздо больше пользы, которую они принесут мне, так что я…
– Так что ты должен  был их отдать, верно? – Менно покачал головой. – Миру не нужны лицемеры вроде меня; ему нужно больше людей, похожих на тебя.
– Менно… – сказал я, словно его имя, такое же как у основателя его религии, как-то его оправдывало.
Он какое-то время молчал.
– Ты сказал, что вам нужен кто-то, чтобы положить его под… как ты это назвал? Под пучок?
– Ну да, однако этот человек, вероятно, не выживет.
– Возьмите меня, – сказал Менно.
– Что?
– Я стар; возьмите меня.
– Это… ну, это… очень благородно с твоей стороны, но нам нужен кто-нибудь, кого можно передвинуть на две ступени вверх. Это значит, что изначально он должен быть Q1.
– Который, по определению, не может дать информированного согласия. Но я могу.
– Да. Но ты не эф-зэ.
Менно поднялся.
– Пойдём со мной, – велел он. Я подчинился, так же как и Пакс; он повёл нас обоих в свой кабинет. – Прошло столько лет… – сказал он. – Не уверен, в каком они шкафу, но… – Он жестом попросил меня открыть шкафы, и я так и сделал. Первый был заполнен грудами старых компьютерных распечаток на перфорированной бумаге, и я сказал ему об этом. – Посмотри в другом, – сказал он.
Я заглянул во второй шкаф – и нашёл их.
Две зелёные хоккейные шайбы.
– Ты их сохранил? – спросил я.
– Ты сказал, что тебе нужен эф-зэ. Сделай его из меня.
У меня заколотилось сердце.
– Но что, если ты не очнёшься?
– Сделай то, что вы сделали с Тревисом Гурном. Возьмите ту штуковину…
– Квантовый камертон. Но он работает не всегда.
– Я согласен попробовать.
– Менно, господи, я не смогу…
Он поднял руку:
– Падаван, кто разъяснял тебе «проблему вагонетки»? Посмотри на меня. Я  – тот толстяк, а на путях стоят семь миллиардов человек, которые запросто могут погибнуть, если русские сцепятся с американцами.

46

Поначалу мы с Менно хотели отправиться в Саскатун на самолёте, но для того, чтобы взять с собой Пакс – найти клетку для большой собаки и прочее, – понадобилось бы не меньше времени, чем сэкономил бы нам самолёт, так что мы все втроём погрузились в мою «Мазду». Примерно через два часа езды по шоссе Менно удивил меня, спросив:
– Нереально скучный пейзаж, правда?
В последнее время столько в моём мире оказалось перевёрнуто вверх дном, что я, наверное, не очень удивился бы, если бы он сейчас снял свои чёрные очки и за ними оказалась бы совершенно нормальная пара здоровых голубых глаз.
– Правда, – ответил я, – но как ты об этом узнал?
– Дорога. Она совершенно ровная. Уже давным-давно не было ни малейшего уклона.
Пакс сидела на заднем сиденье. Я позволил ей ехать, высунув голову в окно, – привычная радость для собак, чьи хозяева часто ездят на машине, но, по-видимому, чрезвычайно редкое удовольствие для неё. Однако спустя некоторое время она улеглась головой на мою половину машины, куда падали солнечные лучи.
Поскольку мы не собирались останавливаться, чтобы поесть, а мне не хотелось проезжать по тому участку шоссе, где на меня напали, то мы выбрали маршрут по шоссе Йеллоухед, в обход Реджайны. Когда мы подъехали к знаку, обозначающему границу провинции, я объявил:
– Мы покидаем Манитобу.
Менно кивнул.
– Слышал анекдот об американской паре? Они совершенно заблудились. Остановились у заправки, и муж вошёл внутрь. «Где мы?» – спросил он человека за кассой. «Саскатун, Саскачеван», – ответил тот. Муж ушёл, и когда он сел в машину, жена у него спросила: «Ну что? Что он сказал?» «Не знаю, – ответил муж. – Он не говорит по-английски».
Анекдот едва заслуживал улыбки, но я решил, что будет вежливо издать различимый на слух смешок. Менно, удовлетворённый моей реакцией, повернулся на своём сиденье, насколько позволяли его габариты, и положил голову на свёрнутый свитер, который укрепил на боковом окне. Вскоре я услышал гортанные переливы его храпа. Давя на газ, я подумал, закрывает ли Менно глаза, когда спит, или они неподвижно таращатся в пространство.

* * *

Один из недостатков Йеллоухеда в том, что бытовых удобств на нём мало и расстояние между ними велико. Однако, когда мой мочевой пузырь уже готов был обратиться в Супернову, наконец показалась заправка. Менно и я по очереди зашли в туалет, Пакс облегчилась тут же на траве. Когда мы снова выехали на шоссе, я поднял новую тему:
– Знаешь, кто сейчас живёт в Саскатуне?
– Кайла Гурон, – ответил Менно. – Ты рассказывал.
– Не только Кайла, – сказал я. – Её брат тоже. Тревис.
Едва слышное:
– Ох.
– Кайла наконец сказала ему правду: что он был Q2 и что он впал в кому из-за внешнего воздействия, а ей потом удалось его оживить как Q3.
– О!
– Ага. Когда Кайла сказала, что он был квантовым психопатом, Тревис ответил: «Ну да, я всегда знал, что малость не в своём уме».
– Что? – переспросил Менно. – А-а! Смышлёный парнишка.
– Это да – хотя он уже далеко не «парнишка». Однако она не сказала ему, что было причиной его впадения в кому. О подробностях она умолчала.
– Хорошо. – Пауза. – Как у него дела?
– Лучше с каждым днём. Он по-прежнему передвигается в основном на самоходном инвалидном кресле, но физиотерапия делает своё дело. Он уже ест обычную еду, челюстные мышцы восстанавливаются. На прошлой неделе впервые ел стейк. Даже мне было радостно видеть.
– Э-э… это хорошо, я… я рад, что он поправляется.
– Ага. – Я позволил ещё одному километру асфальта уйти под колёса, затем сказал: – Послушай, я помню, что ты говорил о «дилемме заключённого», но…
– Но у меня все шансы очень скоро встретиться с создателем, верно?
– Ну… да. И в общем, я подумал… может, тебе было бы интересно увидеться с Тревисом? – Едва произнеся это неуклюжее предложение, я мысленно дал себе пинка за то, что сказал «увидеться» слепому человеку.
Однако Менно кивнул:
– Да. Если он не против. Просить прощения – это очень по-христиански, и это мой последний шанс, правда ведь?

* * *

И мы поехали дальше, и я позвонил домой Ребекке. Она взяла трубку и радостно меня поприветствовала – никаких признаков того, что дочь ей рассказала о разрыве со мной. Я объяснил Ребекке, что еду в Саскатун в компании человека, который знал Тревиса в 2000-м и начале 2001-го, и спросил, можно ли нам к ней заехать поздороваться. Она передала трубку Тревису, я объяснил ситуацию уже ему, и его ответ прозвучал так:
– Уоркентин, без балды? Конечно. Везите его сюда.

* * *

Нам предстоял ещё довольно дальний путь – а как сказал Уоркентин, пришло время поговорить о многих вещах. Он познакомил меня с деталями экспериментов проекта «Ясность», а я рассказал ему более подробно об открытиях Кайлы и Виктории в области квантовых состояний сознания. Однако в начале каждого часа я на пять минут включал «Си-би-си». Когда мы въезжали в Саскатун, ведущая выпуска новостей мрачным голосом сообщила:
– Открытые военные действия начались между Россией и США. Российская подлодка «Петрозаводск» в канадских водах моря Бофорта к северу от Тактояктука сегодня днём предположительно торпедировала и потопила американский эсминец «Пол Гамильтон» с экипажем из двухсот восьмидесяти… 
После этого остаток пути мы с Менно провели в молчании; я привёз его прямо к Ребекке. У меня совершенно вылетело из головы, что там может оказаться Райан, – но так оно и вышло; Кайла намертво застряла в пробках, вызванных новыми беспорядками. Когда мы вошли, Райан восторженно взвизгнула, увидав немецкую овчарку.
– О-о-о! А как его зовут?
– Её , – поправил Менно. – Пакс.
Ребекка, всегда ревностно относившаяся к порядку в доме, поморщилась, и я осознал, что должен был предупредить её заранее о том, что Менно сопровождает собака.
– Можно её погладить? – спросила Райан.
– Это особенная собака, – сказал Менно. – Она будет довольна, только когда доставит меня туда, куда мне нужно. Но после этого я сниму с неё поводок, она поймёт, что теперь она не на службе, и тогда её можно будет погладить.
Райан, похоже, была заинтригована этими объяснениями, но Ребекка сказала:
– Дело к вечеру, а Тревис всё ещё быстро устаёт.
В доме Ребекки из прихожей вели вверх три ступени – причина, по которой Тревис до сих пор к нам не присоединился. Мы поднялись по ним вслед за скачущей Райан. Короткий коридор выводил в гостиную; в нём по левую сторону была дверь в ванную, а по правую – в графическую студию Ребекки, которую теперь переоборудовали для Тревиса.
– Дайте мне секунду, – сказал я. Я вошёл к нему в комнату один и закрыл за собой выкрашенную белой краской дверь.
– Тревис, – сказал я. – Приехал профессор Уоркентин. Я хотел тебя предупредить. Он слепой.
Тревис взглянул на меня. Твёрдая пища творила чудеса: его лицо заметно округлилось с тех пор, как я последний раз его видел.
– Вот как, – сказал он без всяких эмоций. Но потом кивнул: – О’кей, попроси его войти. Мне нужно ему кое-что сказать. – Он подъехал на своём инвалидном кресле на полметра и добавил: – Наедине.

* * *

Драме, на которую Тревис надеялся, не суждено было произойти. Ему хотелось сцены «Посмотри на меня!», хотелось увидеть, как у потрясённого Менно отвисает челюсть при виде того, во что превратился когда-то подающий надежды атлет. Но Менно просто стоял, словно явившаяся к Магомету гора.
– Здравствуйте, профессор, – сказал Тревис.
– Пожалуйста, зови меня Менно.
У Тревиса были собственные планы; из своего пребывания в состоянии Q2 он помнил, что всегда давал оппоненту первым раскрыть свои козыри.
– По словам Джима, вы хотели что-то мне сказать.
– Да. – Черты лица Менно изменились, словно он мучительно подбирал верные слова, но потом, слегка пожав плечами, он сказал лишь: – Прошу прощения.
– За что?
– Ну, видишь ли, ты впал в кому в результате эксперимента, который проводили мы с Домиником Адлером, и потом…
– Я помню, – сказал Тревис.
Менно наклонил голову набок.
– Но Джим говорил, что ты не помнишь день, когда мы тебя отключили.
– Я солгал, – ответил Тревис и тоже едва заметно пожал плечами, а потом с помощью рычажков откатил своё кресло немного назад. – Старые привычки быстро не уходят.
– Но…
– Это было моё первое импульсивное решение за столько лет. Вам рассказали про всю эту чушь с Q1-Q2-Q3?
– Да.
– А что Джим рассказал обо мне?
– Что ты был Q2, но пришёл в себя Q3.
– Да, точно. А о себе?
– Что он изначально был Q3, а затем очнулся в первый раз как Q1.
– Ага, именно так. А он вам рассказал про воспоминания и прочее? Про способы индексирования?
Менно кивнул.
– Так вот, мне сестра тоже всё объяснила. Когда Джим сменил квантовое состояние, он также сменил метод индексирования: с вербального на визуальный. А вот я – нет: взрослые Q2 и Q3 индексируют воспоминания вербально, если только они не аутисты определённого типа. Так что в моём случае ничего не изменилось. Я хорошо помнил, как пришёл в вашу лабораторию и надел тот гадский шлем. Я знал, что вы в ответе за это.
Изумление на лице Менно было невозможно не заметить.
– Так почему же ты не сказал Джиму?
– Я только-только пришёл в себя. Не показывать сопернику карты – раньше это всегда работало отлично; никогда не давай оппоненту – а я считал своим оппонентом всех и каждого – узнать то, что знаешь ты.
– Ясно, – сказал Менно и развёл руками. – Так или иначе: видишь ли, я стар, слеп, у меня диабет, и в университете меня более или менее отпустили на вольные пастбища. И прежде чем уйти, я просто хотел попросить прощения за то, что я с тобой сделал. Я надеюсь, что ты найдёшь в себе силы простить меня. Ты не можешь себе представить, как это грызло меня изнутри все эти годы. Ни дня, ни часа не проходило без того, чтобы я не думал об этом.
Тревис повернул своё кресло так, чтобы оказаться лицом к окну. С момента своего пробуждения он видел немало технических чудес, но задний двор, с высоко отросшей некошеной травой, с густо-синим небом, с петуниями и портулаком, с видавшим виды столом для пикника, из этого окна мог выглядеть точно так же и в 2000-м, и в 1950 году.
– Я ненавижу это, – тихо сказал он.
Менно по-прежнему стоял практически в дверном проёме.
– Ненавидишь то, что я чувствую себя виноватым?
– Нет, нет, – ответил Тревис. – Не вас. Я ненавижу то, что сам испытываю эти чувства. Вину. Угрызения. Сожаление. «А если бы всё было по-другому?» Когда переживаешь одно и то же снова и снова. Мучаешься из-за того, что уже не вернуть. Я это ненавижу . – Он посмотрел на Менно. – Вы хотите отпущения грехов? Ладно, без проблем – берите. В любом случае чёртов мир катится прямо в ад, так что почему нет?

47

Меня это убивало – быть в Саскатуне и не видеть Кайлу. О, она наверняка знала, что я в городе – в конце концов, я уже виделся со всеми остальными Гуронами, – но я уважал её решение.
Я знал, что такое потерять в результате развода половину друзей, – в церкви, когда ты женишься, тебя заставляют выбрать сторону, и эта разделительная линия, как я обнаружил, сохраняется потом практически неизменной. У меня не было сомнений, что Виктории известно о решении Кайлы порвать со мной, даже если Кайла не сообщила об этом своей матери и дочери. Я нервничал по поводу предстоящего разговора с Викторией, как по личным причинам – мне не хотелось, чтобы меня отчитывали, – так и потому, что всё сейчас зависело от её желания сотрудничать. Пока Менно разговаривал с Тревисом, я зашёл в ванную и позвонил ей.
– Джим! – воскликнула она вместо приветствия. – Ты где?
– Я у Ребекки дома, приехал повидаться с Тревисом.
– То есть ты, получается, снова в Саскатуне.
– Да.
– Не уверена, что Кайла захочет тебя видеть.
– Я знаю, – ответил я, – но, – было мучительно больно это произносить, – сейчас это не самое главное.
В её коротком ответе уместился целый мир печали.
– Да уж.
– Так вот, я о том, что мы обсуждали тогда, у Кайлы…
– Да?
– Ты ведь видела новости? Знаешь, что происходит.
– Это ужасно, – согласилась Вики. – Они наверняка сейчас уже на первом уровне готовности.
– А когда мы с помощью пучка сдвигаем в следующее состояние одного человека, то сдвигаются все. Вики, ты-то должна это видеть. Это реальный ответ.
– Я же тебе говорила – если вкачать столько энергии человеку в мозг, это его скорее всего убьёт…
– У меня есть доброволец. Ты где?
– Э-э… В «Источнике Света». Как раз собиралась уходить.
– Задержись. Мы приедем так скоро, как только сможем.
– Нет, в этом нет смысла. На сегодняшний вечер запланирована профилактика. Систему отключат на восемь часов; её уже начали глушить.
– Ч-чёрт. Ладно. Ты сможешь вынести квантовый камертон?
– Э-э… да. Наверное. Думаю, да.
– Сделай это, пожалуйста. Где мы можем встретиться?
– А где ты остановился?
– Я найду гостиницу.
– Да брось! Приезжай ко мне – говорили, что полиция наконец очистила улицы. Ты знаешь, где я живу?
Я никогда не был внутри, но помнил примерное расположение её дома с того дня, когда мы встречали её в аэропорту и отвозили домой.
– Более-менее. Дай мне адрес; телефон его найдёт.

* * *

Квартира Виктории Чен была в Центральном деловом квартале, на противоположном от синхротрона берегу извилистой речки Саут-Саскачеван. Мы с Менно прибыли туда чуть раньше 11 вечера, когда во всём городе начинался комендантский час. Мы видели много следов вчерашних беспорядков, однако сегодня на улицах было вполне спокойно, лишь белые машины саскатунской полиции и чёрно-белые федеральной ползли вдоль улиц. Вики встретила нас у въезда с ночным парковочным талоном, а затем отвела на восьмой этаж в свою квартиру с паркетным полом, ковриками, татами и китайской живописью на шёлке.
Мы расселись в гостиной, и я рассказал Вики всё. Предложение Менно её потрясло – но она также была в ужасе от того, что увидела в новостях, и, в общем, согласилась, что мой план – это действительно последний луч надежды. Когда же Менно попросил разрешения воспользоваться уборной и Виктория отвела его туда, мы смогли немного поговорить наедине.
– Он слепой, – тихо сказала она.
– Да, – ответил я так же тихо.
– Из чего следует, что ты не сможешь проверить его с помощью своего теста на микросаккады, верно? Ты не знаешь наверняка, что он не психопат.
– Эмпирически – нет. Но я – сертифицированный специалист по методу Хейра; я уверен, что он не психопат.
– То есть он либо Q1, либо Q3.
– Да.
– Ладно, – сказала Вики, – если он уже Q1, нам не придётся…
– Но он не  Q1.
– Откуда ты знаешь? Если это так, то он уже в состоянии, которое нам требуется; и если ты его вырубишь, то он очнётся психопатом, а мне, если честно, не хотелось бы находиться с психопатом в одной квартире.
– Он не психопат. Его грызёт чувство вины. Господи, он… – я хотел было сказать, что он пытался наложить на себя руки, но этого не было – это я  пытался его убить. И, провались оно всё, Вики могла быть права: если судить по словам Менно, он действительно без особых раздумий принимал всё, что предлагал тогда Доминик Адлер.
Я попытался придумать что-то вроде теста Тьюринга, который отличил бы эф-зэ от «быстрого», но этим занимался каждый философ, кого когда-либо увлекала идея мысленного эксперимента Дэвида Чалмерса. Разумеется, с нашими реально существующими эф-зэ – философскими зомби, демонстрирующими отличие, – в принципе мог существовать какой-то метод идентифицировать Q1 так же определённо, как мой микросаккадный тест идентифицировал Q2, но пока что мы такового не разработали. Нет, иного способа, кроме как положить Менно под Викин пучок, по-видимому, не было.
– Ты можешь протестировать его, когда мы доберёмся до «Источника Света», – сказал я, – но мы вынуждены исходить из предположения, что всё так, как он говорит. Если Менно не очнётся после отключки, нам придётся найти кого-то другого.
Виктория на пару секунд задумалась, а потом на другом конце коридора появился Менно, которого вела Пакс.
– Ладно, – сказал он, когда мы снова собрались вместе, – когда мы начнём?
– Ты уверен, что хочешь это сделать? – спросил я.
– Ты не религиозен, Джим; в отличие от меня. Я знаю, что должен ответить за всё, что совершил в этой жизни. И я также знаю, что эта жизнь – ещё не конец. – Он согнулся так, чтобы оказаться на уровне глаз своей собаки. – Хорошая девочка, – сказал он, погладив её по голове. – Ты была такой хорошей девочкой. – Пакс лизнула его в лицо, и он снова погладил её, а потом, скрипнув костями так громко, что даже я это расслышал, поднялся. – Я готов.
Мы отвели Менно к дивану в гостиной, который, как и вся мебель в этом доме, был немного маловат, но Менно сумел уместиться на нём, поджав колени. Я залез в свою дорожную сумку, которую принёс с собой из машины, и достал оттуда две шайбы транскраниальной ультразвуковой стимуляции; Виктория тем временем принесла квантовый камертон.
– Менно… – сказал я, беря его за руку.
– Два маленьких шага для человека, – сказал он. – Два гигантских прыжка для всего человечества. – Он сжал мою руку. – Прощай, падаван.
А потом он отпустил меня, снял свои чёрные-чёрные очки, аккуратно их сложил и протянул мне. Я взял их, положил на тиковый столик рядом с диваном и посмотрел в его искусственные глаза, очень похожие на настоящие даже с такого малого расстояния, за исключением их неестественной неподвижности и отсутствия в этот поздний час какого-либо покраснения.
В течение нашей восьмичасовой поездки он рассказал мне, как активировать и расположить шайбы ТУЗов, и я сделал так, как он мне говорил: сдвинул переключатели вдоль окружности, взял по шайбе в каждую руку, убедившись, что поверхности эмиттеров обращены наружу, и прижал их к его вискам…
И голова эмерита Менно Уоркентина с по-прежнему открытыми глазами перекатилась набок, рот приоткрылся. Я щелкнул пальцами рядом с его ухом – никакой реакции.
– Хорошо, – сказал я. – Если он не очнётся к утру сам, воспользуемся камертоном.
Виктория указала на два тёмно-красных кресла, повернутых друг к другу, на другом краю гостиной. Я сел в одно из них; она уселась напротив. Снаружи, несмотря на все полицейские машины, что мы видели днём, доносились звуки бьющегося стекла и выстрелы, а также – сейчас, когда «О, Канада» ушла в прошлое, – новый национальный гимн: нестройная симфония сирен противоугонной сигнализации.
– Спасибо тебе за всё, Вики, – сказал я. – Я так рад, что ты согласилась. Я… я думал, Кайла меня поймёт, но… – я приподнял плечи. – Но она не смогла выйти за пределы своего мира, думала только о Райан, и…
– Я тоже, – сказала Виктория.
– Что? – переспросил я.
– Я тоже. Тоже думала о Райан.
– Ну, как и я, но…
– Это принесёт пользу и ей, – сказала Виктория. – И Россу. И твоей сестре. И многим-многим другим.
– Но… но Кайла говорила, что Райан Q3.
Вики кивнула:
– Потому что я  ей так сказала. Ей пришлось стоять рядом с Райан и успокаивать её, пока та лежала под пучком. И когда появился лишь один всплеск…
Моё сердце встрепенулось. Я вспомнил, что сказала мне Вики в кафе «Конга»: «В плане детей у меня только Райан – никого ближе не будет» .
«Она такая куколка», – сказал я. 
И Вики ответила: «Да, так и есть» .
Господи.
– Почему ты солгала Кайле?
– Потому что от правды – как вы это говорите? – не увеличится общее счастье. Всё, что Кайле нужно было знать, – что её ребёнок не психопат, и об этом я ей сказала чистую правду. Но насчёт остального – я почувствовала, как при виде результатов теста изменяется моё  отношение к Райан, так же как изменились мои чувства к Россу, – и я не смогла заставить себя обречь Кайлу на такое.

* * *

Вики устроила меня на раскладушке в другой комнате – с тёмно-красными стенами, а сама удалилась к себе в спальню. Я пытался воспользоваться своим приложением белого шума, чтобы заглушить звуки с улицы, но подозреваю, что только Менно Уоркентину хорошо спалось в ту ночь.

* * *

Я поднялся с первым светом зари. Менно по-прежнему был в отключке, Пакс спала на полу в изножье дивана. Я воткнул в ухо беспроводной наушник от телефона, чтобы послушать новости.
За ночь всё стало хуже – значительно хуже. Штаты запустили в Сибирь три баллистические ракеты – провокационная демонстрация того, что они способны преодолеть любую противоракетную оборону, которой располагает Россия. Это был драматический жест, хотя ракеты несли обычные, неядерные боеголовки, чтобы убедить Путина отступить, прежде чем события выйдут из-под контроля.
Путин, в свою очередь, потопил канадский военный ледокол и ещё один американский эсминец; число жертв необъявленной войны перевалило за семь сотен.
Вики материализовалась в дверном проёме, и в этот раз её полностью чёрное одеяние казалось идеально подходящим ситуации – именно такое и следует надевать к Судному дню.
– Давай посмотрим, получится ли оживить Менно, – сказала она. Мы прошли в гостиную; тихое посапывание Менно было хорошо различимо на фоне шипения кондиционера. За ночь у него опорожнился мочевой пузырь, но Вики осталась к этому безразлична. Алюминиевый футляр квантового камертона лежал на полке в ведущем на кухню коридорчике, рядом с зелёными шайбами. Она открыла его, вытащила серебристый инструмент из поролонового гнезда и подошла к Менно. Я заметил, что зубцы теперь помечены маленькими белыми наклейками; на одной стояло «Л», на другой – «П». Вики нащупала большим пальцем красную кнопку на рукоятке, прижала зубцы камертона к изборождённому морщинами лбу Менно, и…

* * *

Звук кондиционера; лицо овевает прохлада. Приглушённый шум уличного движения. 
Голос, очень близкий, женский, обеспокоенный: 
– Профессор Уоркентин? С вами всё в порядке? 
Другой голос, мужской, издали: 
– Менно? Это я, Джим. 
Символы обработаны, перетасованы, упорядочены: 
– Всё о’кей. Спасибо тебе, падаван. – Ещё? Ещё. – Со мной всё в порядке, спасибо. 

* * *

Виктория выключила квантовый камертон и снова уложила его в футляр. Я взял очки Менно с тикового столика.
– Вот, возьми, – сказал я, вкладывая их ему в руку. Он сел и нацепил очки на нос. Пакс, которая ходила смотреть, как встаёт солнце, вернулась к нему, постукивая лапами по деревянному полу. Я пытался разглядеть признаки того, что собака заметила в хозяине какие-то изменения, но, хотя её слух и обоняние гораздо лучше нашего и она, вероятно, способна почувствовать приближающееся землетрясение или торнадо, смена квантового состояния Менно для неё, похоже, была так же неощутима, как и для меня.
– Ладно, – сказал я. – Отвезём его в «Источник Света».
– Да, – согласилась Вики. – У нас очень мало времени.
– Да?
– Я посмотрела новости на телефоне, когда проснулась. Путин выдвинул американцам ультиматум. Дал им четыре часа, чтобы начать вывод войск.

48

Знание того, что Джим в городе, разрывало Кайле сердце. Конечно, у неё было немало бурных и коротких романов в юности, когда она ещё была Q2, но этот казался чем-то настоящим – партнёрством равных, гораздо лучшим, чем её брак с Беном. Тогда она знала , что делает ошибку, знала, уже идя к алтарю. Если бы она по-прежнему была Q2, то сказала бы: «Да провались ты…», развернулась на каблуках и пошла к выходу, бросив лузера у алтаря. Но к тому времени она уже давно не была психопатом, и с каждым шагом, который делала в своём белом платье, она думала: «Это будет так неприлично», или «А как мама расстроится», или «Но мы же уже оплатили свадебное путешествие», или «Может, всё ещё обернётся к лучшему; может быть, Бен изменится».
В юности она этим никогда не мучилась; Джим Марчук был добр и заботлив, и его всегда можно было уговорить делать то, что ей хотелось, – всегда, за исключением самого конца. И когда они снова сошлись, как хорошо было найти в нём интеллектуальную ровню, человека, который ни в чём не нуждается, не требует постоянного подбадривания, не является эмоциональным вампиром, и при этом добрый и внимательный любовник.
Кайла следила за постоянно ухудшающимися новостями – как, наверное, и любой другой Q3 в мире, – и сегодня ей хотелось быть с семьёй. Она не верила всерьёз в то, что мир собирается погибнуть в течение следующих нескольких часов, но тем не менее не отпустила в садик Райан, которую вчера всё-таки сумела забрать; она позвонила в «Источник Света» и сказалась больной, и они с Райан поехали к бабушке, чтобы быть всем вместе.
Они приготовили завтрак: яичница, бекон, сосиски – всё, что Джим не одобрял; потом, пока Райан помогала бабушке с посудой, Кайла спустилась вниз поговорить с глазу на глаз с Тревисом. Она села на край его кровати, чтобы их глаза оказались на одном уровне.
– Значит, – сказала она, – Джим вчера был здесь?
Тревис кивнул.
– И Райан упоминала слепого дяденьку с собакой. Полагаю, это был профессор Уоркентин?
– Ага.
– Он, э-э… говорил обо мне?
– Он сказал, что ты была отличной студенткой.
– Не Уоркентин. Джим.
– Я знаю. – И Тревис улыбнулся той улыбкой, с помощью которых уже тысячи лет братья проверяют сестёр. – Конечно, он о тебе говорил. Сказал, что он очень расстроен тем, как всё повернулось. – Пауза. – И знаешь, что я на это ответил? «Я знаю, что ты чувствуешь». И я действительно знаю . – Он покачал головой и поглядел на неё так, словно хотел добавить что-то ещё.
– Что? – спросила Кайла.
– Ничего.
– У меня за плечами годы практики, – сказала она, – а ты только учишься. Знаешь, в чём ты больше всего изменяешься, когда начинаешь слушать голос у себя в голове? Q2 великолепные лжецы, Q3 – весьма посредственные. В чём дело?
Тревис выглядел… впрочем, Кайла никогда не видела, чтобы он так выглядел по крайней мере в юности. Он будто вёл войну с самим собой. И потом наконец, немного приподняв руки над подлокотниками кресла, сказал:
– Мы с тобой ошибки.
– Что?
– Нас сдвинули, – сказал он. – Переместили. – Потом, глядя в сторону: – Это всё исправит.
– Что  исправит?
– То, что Джим собирается сделать.
– Ты хочешь сказать, с синхротроном? Невозможно. Ему понадобится помощь Виктории, а она никогда не…
– Да. Она помогает Джиму и Уоркентину. Джим звонил ей отсюда; я подслушал.
Кайла упёрлась ладонями в матрас и встала.
– Я… нет, нет. Этого не может быть.
– Она согласилась с ним, с Джимом: если не сделать что-нибудь, весь мир погибнет. – Если не сегодня, если Путин или Кэрроуэй не устроят третью мировую, так на следующей неделе, через месяц, через год.
Кайла выбежала из комнаты.
– Мама! – закричала Райан, когда она бежала через гостиную.
– Оставайся здесь! – крикнула в ответ Кайла. – Я вернусь.
– Но…
– Я люблю тебя!
И она выскочила за дверь под немилосердный летний зной.

* * *

Вики провела меня, Менно и Пакс через пост охраны; она пристегнула дозиметр к ошейнику Пакс. Мы прошли вдоль первого яруса внутреннего балкона до того места, где он поворачивал налево и поднимался на второй ярус. Виктория дружелюбно кивала всем людям, идущим нам навстречу. На третьем балконе мы снова повернули налево, прошли ещё один балкон и наконец оказались на лестнице. Пакс знала, как действовать в таких случаях, она спустилась по ступеням и ушла с дороги, дожидаясь Менно. Менно начал спускаться, держась левой рукой за перила.
– Ещё три шага, – говорил ему я. – Два. Один.
И наконец мы оказались на экспериментальном ярусе. Однако вместо того чтобы пройти прямо к синхротрону, Виктория провела нас по узкому боковому проходу, а потом, оглянувшись в стиле ниндзя и убедившись, что горизонт чист, открыла ключ-картой дверь и нырнула в неё. Мы последовали за ней.
Помещение было заполнено трубами, компрессорами и цистернами. Стены – голый цемент; пол исчерчен следами шин – вероятно, здесь возили туда-сюда тяжёлое оборудование. Мы закрыли дверь, и я вытащил одноразовый телефон, который купил сегодня утром в «7-Илэвэн». Чёрт!  Нет сигнала. Однако через пару секунд в углу экрана появилась одна палочка, потом рядом возникла вторая, повыше. Для звонков на 911 мобильный телефон – не лучший вариант, так что я записал номер полиции Саскатуна на обороте старого ресторанного чека, который сохранился от нашего с Кайлой ужина в «Сиднис», и теперь набрал его на панели.
Секундный гудок, и мне ответил помощник-автоответчик. Я пробрался через его меню и наконец услышал грубый мужской голос:
– Полиция Саскатуна.
– Доброе утро, сэр, – сказал я – с канадской вежливостью ничего не поделать. – Я заложил бомбу в «Канадском Источнике Света»; ну, вы знаете – синхротрон в кампусе Университета Саскатуна.
– Кто это…
– Я взорву её через шестьдесят минут. – И потом, чтобы добавить ожидаемую толику безумия: – Эти безбожники-учёные творят незнамо что с силами природы. Их нужно остановить.
– Сэр, если вы подож…
Я нажал кнопку завершения разговора и застыл в ожидании. Шум работающей техники заглушал наше дыхание, хотя Пакс тяжело дышала в здешней духоте.
Прошло почти четыре минуты, прежде чем завыла сирена, а затем снаружи донёсся приглушённый – в этом тесном помещении не было интеркома – голос Джеффа Катлера:
– Да, народ, это случилось снова: эвакуация! Эвакуация! Следуйте к своим пунктам сбора, согласно плану эвакуации при пожаре. Двигайтесь, двигайтесь, не теряйте время!
Здание было велико; в обычный день, как сказала Виктория, требуется десять минут, чтобы добраться из его внутренних помещений к главному выходу. Однако есть и аварийные выходы, которые сейчас были задействованы. Мы подождали пять минут – хотя казалось, что гораздо дольше, – а затем, крадучись, Виктория приоткрыла дверь и высунула голову наружу. К этому времени у меня лоб уже покрылся испариной, и хлюпало под мышками.
Здание было пусто; огромное, безлюдное, но всё ещё живое оборудование продолжало работать. В кубиках экспериментаторов, мимо которых мы проходили, на столах стояли архетипические недопитые чашки кофе и лежали недоеденные сэндвичи, на спинках кресел и вешалках висели брошенные пиджаки и свитера, в которых могла возникнуть нужда в кондиционированных конференц-залах, но которые явно не нужны были снаружи жарким летом прерий.
Камеры наблюдения по-прежнему работали и наверняка записывали всё, что мы делали, но никто сейчас не смотрел в мониторы. Мы подошли к выходу пучка СусиQ, и там, как договорилась ранее Вики, стояла больничная каталка.
– Ну всё, – сказал я Менно. – Прибыли.
Мы с Вики помогли ему влезть на каталку, что далось ему с заметным трудом, и уложили его. Виктория стянула его лоб привязным ремнём и жестом велела мне переместить каталку к нужному месту.
Как мы и договаривались вчера, она запустила тест, и на мониторе появился график. В верхней части, как обычно, была полоса, представляющая собой квантовую запутанность всего человеческого рода, а ниже – один-единственный всплеск суперпозиции: Менно Уоркентин действительно был сейчас Q1.
– Потребуется несколько минут, чтобы отвести энергию от других пучков, – сказала Вики. Она что-то сделала с компьютером, и на экране появилась другая анимированная диаграмма. – Будет трёхминутный интервал между первым импульсом и вторым: столько понадобится установке, чтобы перезарядиться, после того как мы выполним первый сдвиг.
Я смотрел, как на экране, с которым сверялась Виктория, происходят вещи, которых я не понимал, пока она наконец не объявила:
– Шестьдесят секунд.
Моё сердце заколотилось; если бы у меня в этом месте в самом деле были хирургические швы, они бы, наверное, сейчас разошлись.

* * *

Машина Кайлы летела по кампусу Университета Саскачевана, оставляя за собой видимые в зеркало заднего вида клубы пыли, словно стаю степной саранчи. Она снова велела телефону, подключённому к акустической системе через блютус, набрать номер Виктории, потом Джима, но оба немедленно переключались на голосовую почту – а при звонке на любой стационарный номер «Источника Света» лишь снова и снова слышались длинные гудки, пока наконец не включался автоответчик.
Она повернула влево, на бульвар Инноваций, и…
…резко ударила по тормозам!  Пять полицейских машин с включёнными мигалками перегораживали проезд. Кайлу занесло и потащило вперёд. Она вывернула руль, чтобы избежать столкновения с ближайшей полицейской машиной. Как только машина остановилась, Кайла распахнула дверь и выскочила наружу. К ней подбежал полицейский в униформе.
– Простите, мэм, – сказал он из-за прозрачной маски. – Это здание эвакуировано.
– Что? Почему?
– Мэм, вы должны развернуть машину и уехать отсюда.
– Господи Боже мой, – сказала она. – Снова сообщение о бомбе, да? Кто-то опять позвонил и сказал, что здание заминировано? – Она развела руками: – Это розыгрыш.
– Мэм, команда сапёров выяснит, так ли это, когда приедет сюда.
– Я доктор Гурон; я физик из «Источника Света». Мне нужно туда попасть.
– Прошу вас, мэм, не заставляйте меня…
Она огляделась вокруг и заметила примерно в пятидесяти метрах цветастую гавайскую рубашку.
– Джефф! – закричала она, но летний ветер унёс её крик в сторону. Его окружала группа людей: кто-то в лабораторных халатах, кто-то – в джинсах и футболках, двое в комбинезонах и касках, и никого – в чёрном. – Джефф!
– Он ничего не сможет для вас сделать, мэм, – сказал коп.
– Я не понимаю, – ответила Кайла. – Мне нужно попасть внутрь. Я должна их остановить.
Коп положил руку на прицепленный к поясу электрошокер.
– Пожалуйста, мэм, вы должны вернуться в машину и освободить дорогу.
Кайла бросилась через газон ко входу в «Источник Света» в ста метрах впереди.
– Стойте, мэм! 
Она продолжала бежать, размашисто двигая ногами.
А потом из-за спины послышалось что-то вроде звука разматывающейся рыболовной лески, и…
…что-то ударило её в спину, какая-то сила ещё быстрее толкнула её вперёд, пока…
…её глаза выпучились, ноги перестали двигаться, и она полетела на землю, словно раннер, отчаянно стремящийся достичь дома. В голове помутилось, но она осталась в полном сознании – и она знала, что по крайней мере в течение нескольких минут она также сохраняла совесть, пополам с виной за то, что не успела вовремя.

49

Механический шум экспериментального яруса «Источника Света» сделался громче. Я понятия не имел, что происходит в огромном кольце – или в линейном ускорителе, его питающем, или в других выходах пучка, от которых Виктория отводила энергию, – но всё это сопровождалось соответствующими моменту звуковыми эффектами: надвигающаяся энергетическая буря. Наверху гигантские полусферические фонари несколько раз мигнули, словно сам Господь моргнул от неожиданности.
Когда я раньше менял состояние – все три раза, – я был без сознания, так что образовался разрыв в восприятии. Я был здесь , и я очутился там . Я сидел, или стоял, или пытался кого-то задушить, и вдруг меня тащит по коридору пара профессоров, или я лежу лицом в пол в лаборатории, или прихожу в себя, совершенно дезориентированный, у себя в постели. Но в этот раз такой смены перспективы быть не должно.
Виктория по-прежнему смотрела то на лежащего на каталке Менно, то на график на мониторе, но мой взгляд прикипел к экрану: единственный всплеск суперпозиции оставался совершенно неподвижен, в то время как фоновый шум постепенно переходил в гудение, тон которого постоянно повышался. А потом наконец это случилось: на графике вдруг выскочил второй всплеск, и в то же самое время полоса запутанности у верхнего края экрана стала выглядеть как канат, который скручивают вокруг продольной оси, меняясь и в то же время оставаясь прежней.
И тогда…
Однако тогда…
Именно тогда…

* * *

Владимир Путин ходил взад-вперёд. Его генералы всегда сидели в его присутствии, и не потому, что он поощрял их чувствовать себя свободно – вовсе нет, – а скорее потому, что президент, чей рост едва превышал сто семьдесят сантиметров лишь благодаря высоким каблукам, терпеть не мог смотреть на подчинённых снизу вверх.
Путин шагал по красному ковровому покрытию, такому же красному, как нижняя полоса российского трёхцветного флага, и, что было ещё важнее по крайней мере для него самого, такому же красному, как старый флаг с серпом и молотом золотых советских времён.
Его начальник связи повернулся вместе с крутящимся креслом.
– Командиры пусковых установок готовы к получению кодов запуска.
– Очень хорошо, – ответил Путин.
И тогда…
Однако тогда…
Именно тогда…

* * *

Компьютерный дисплей. Два пика на графике. Требуется ответ, но… 
Но что это такое? Всегда ли их было два? 
Взгляд скользнул влево, обнаружив чьё-то присутствие. Поиск: человек, женщина. Азиатка, низкого роста, за тридцать, длинные волосы, чёрный топ, чёрные брюки. Совпадение: Вики. Виктория. Виктория Чен. 
Взгляд вернулся к дисплею. Ответ, сотворённый из ничего: 
– Ну-ка, ну-ка, поглядите-ка на это! 

* * *

Менно услышал: «Ну-ка, ну-ка, поглядите-ка на это!» – и сразу же узнал голос: Джим Марчук. И конечно же, он знал, где находится: в «Канадском Источнике Света». Пакс, должно быть, где-то неподалёку, как и женщина-физик, Виктория Чен.
Он отнял у Марчука полгода жизни, а у другого парня, Тревиса Гурона, – девятнадцать лет, но…
Но знаете что? Плевать на это. Мы с Домом стояли на пороге чего-то огромного. Господи, да пацанам повезло, что они стали частью этого. 
Менно хотел покачать головой, но не смог: привязной ремень оставался на месте. И всё же какое облегчение – больше не чувствовать себя виноватым! После стольких лет! В сущности…
Он снова услышал голос Марчука; и голос Виктории тоже, но именно голос Марчука безмерно его раздражал. Не своим тоном – да, да, у него довольно приятный голос, – а самим фактом своего существования . Почему он до сих пор жив? Проклятый урод выдавил ему глаза! Он должен за это заплатить!

* * *

Когда дело доходит до драки, бей первым. Этот урок маленький Владимир усвоил ещё в песочнице; этот же урок он преподал тем скотам на Украине.
Код запуска состоит из двух частей: сначала ежедневное кодовое слово, плюс обычная русская фраза, позволяющая анализатору голоса подтвердить идентичность говорящего, а затем двенадцатизначная последовательность букв и цифр, которую министр обороны уже передал ему в пластиковом контейнере.
Путин склонился к микрофону на изогнутой ножке, похожей на шею чёрного лебедя.
– Говорит президент. Слово дня: «балансирование»; код авторизации следующий… – Он вскрыл контейнер, в котором оказалась жёлтая пластиковая карта со строкой выдавленных на ней красных символов.
Путин прочитал первые три символа – две буквы и цифру – и после этого…
…вдруг подумал о дочерях – Марии и Екатерине…
Он произнёс следующие два символа: цифру и букву.
Мария осенью собиралась родить первенца.
Ещё буква. И ещё.
Он замолчал. Задумался.
– Президент? – сказал министр обороны. – Президент?
Последствия будут огромные. Гигантские. Американцы – как и китайцы и северные корейцы – не могут не ответить.
– Владимир Владимирович, с вами всё в порядке?
И в конечном итоге какая от этого будет польза ?
– Они ждут последней цифры. – Министр подался вперёд, взглянул на карточку. – Это девятка.
Путин скривился; он и сам прекрасно это видел.
– Президент?
Но он открыл рот и произнёс:
– Нет.
– Простите?
– Нет, – повторил Путин. И следом слова, которые он не помнил, чтобы произносил когда-либо в своей жизни. – Я передумал. Я не буду этого делать.

* * *

Девин Беккер, как и бо́льшую часть времени с момента оглашения приговора, сидел на краю койки в своей камере в тюрьме штата Джорджия, закрыв лицо руками. Он был зол на присяжных, на судью и на эту сучку – окружного прокурора, но больше всего на собственного адвоката и того хренова эксперта-канака. О чём они вообще думали, ставя на него клеймо психопата! Да, да, в тюрьме Саванны всё получилось малость грубовато, но, чёрт возьми, заключённые сами напросились. Это их нужно было послать в камеру смертников, не его… ну, кроме того поганца, которого он утопил в унитазе; он, очевидно, здесь оказаться никак не мог. Но всё равно.
И кроме того, это ведь по большей части была вина других охранников. Девин просто предположил, что им стоит преподать заключённым урок; эти безмозглые тупицы не обязаны были ничего делать!
И тогда…
Однако тогда…
Именно тогда…
Девин ощутил, как его омывает какая-то волна… он не знал, волна чего, но мысль, которая у него появилась, была совершенно ясна, хотя и нова для него: «Может быть, мне не следовало этого делать» .
И пару секунд спустя: «То есть я не должен был, я бы не…» 
И после этого: «О чём я думаю?» 
И самая простая из всех и при этом такая новая и странная: «Почему?» 
Почему это?.. Было это?.. Это так вот выглядит сожаление ? Утверждая решение присяжных, судья-джап сказал: «Мистер Беккер не выказал ни малейших признаков раскаяния в своих отвратительных преступлениях». Но сейчас…
Сейчас…
Девин глубоко вдохнул. Воздух здесь всегда нехорош: слишком жаркий, слишком влажный, воняющий испражнениями, мочой и пропотевшей одеждой. И всё же он всегда вдыхал его без труда, однако сейчас поток застрял у него в горле, и его грудь содрогнулась.
И снова ещё один глоток зловонного тюремного воздуха, ещё одно сотрясение грудной клетки; плечи приподнялись и снова опустились.
А потом – самое удивительное: костяшки пальцев, которыми он подпирал щёки, внезапно стали влажными.

* * *

Лицом в… траве? 
Упереться, встать. Повернуться всем телом. 
Там: полицейский, который держит в руках… электрошокер? Коп смотрит на объект, его глаза выпучены, рот удивлённо раскрыт, потом роняет устройство и идёт, сокращая дистанцию. 
– Мэм, мне очень жаль, но вы не должны были убегать. 
Колени подламываются; нужно на что-то опереться. Тело поворачивается, открывая взгляду вид на других, рассыпанных по широкой лужайке; они движутся беспорядочно, словно спугнутая стая… 

* * *

– Дайте мне встать! – сказал Менно. – Я хочу встать.
Нельзя сказать, что было очень  больно, но он передумал – теперь, когда у него появилось, чем  думать. Он хотел сойти на этой остановке, и не только потому, что умрёт, если синхротрон выстрелит в него ещё раз, но и потому, что он чувствовал себя так здорово, несмотря на адскую головную боль.
Но Джим и Виктория в этот момент предположительно пребывали в состоянии эф-зэ. Разумеется, они были дезориентированы, но, если ему повезёт, также и послушны.
– Джим. Это я. Профессор Уоркентин. Мне нужно, чтобы ты ко мне подошёл. Джим, ты здесь? Джим? Джим!

* * *

Голос, знакомый, но сдавленный. Произносит имя – произносит имя этого субъекта. Ожидается ответ. 
– Да, Менно? 
– Слава богу! Что-то пошло не так. Мне больно. 
Ожидаются новые слова; готово: 
– Что болит? 
– Голова. Это… Господи, словно отбойный молоток. – Неразборчивое фырканье, потом: – Отключи его! Отключи! 
– Что отключить? 
– Пучок! 
Взгляд сдвигается в сторону Виктории; плечи приподнимаются. 
– Джим! Ради бога! 

* * *

Никем не замеченный таймер на экране Виктории отсчитывал время до следующего включения пучка.
Осталось пять секунд.
А теперь четыре.
А потом три.
И две.
Всего одна.
И…

* * *

Вау. 
Вау, вау.
Я посмотрел на свои часы – тридцатидолларовый «Таймэкс»; боже, неужели я не мог выбрать что-нибудь получше? Что-нибудь, что производило бы впечатление? Ведь я запросто мог себе это позволить.
И – да, да! Это было, словно оказаться на Марсе, где ты весишь втрое меньше, чем раньше. Больше никакой вины, никаких самоистязаний, никакого проклятущего бремени. Мир был мой, его лишь нужно было взять, и почему бы я отказался это сделать? Я умнее и хитрее всех остальных и…
И ну-ка, ну-ка, поглядите-ка на это!
Вики.
Она выглядела восхитительно в эбеновой коже и угольно-чёрном шёлке.
Восхитительно.  Вот верное слово.
Она будет выглядеть даже лучше без  своих одежд. И мы здесь одни в этом огромном пустом здании…
Одни, если не считать Уоркентина, но этот меннонит слеп, и…
И вот же он, по-прежнему на каталке, голова по-прежнему пристёгнута к ней, но…
Но рот его раскрыт, грудь, похоже, неподвижна, а его чёртова собака скулит и лижет ему руку.
Из праздного интереса я подошёл и пощупал у него пульс.
Nada . Хмм…

50

Лгать теперь было так легко – и это очень пригодилось. Когда команда сапёров наконец начала обыскивать здание синхротрона, они нашли меня, Вики и Пакс и тело Менно, которое мы сняли с каталки и положили на цементный пол. Мы сказали копам – которые наверняка и сами были выбиты из колеи сменой квантового состояния, – что у Менно случилась остановка сердца, когда по системе оповещения прозвучал приказ об эвакуации, и, разумеется, мы отважно остались с ним, пытаясь его реанимировать. Мы достали один из автоматизированных внешних дефибрилляторов из аварийного медкомплекта и положили его рядом с телом.
Вики осталась на синхротроне, но я был вымотан после нескольких дней недосыпания, так что она дала мне свои ключи и велела отправляться к ней в квартиру и подремать. Приехав туда, я пошёл на кухню что-нибудь выпить – и увидел их на том же месте в коридорчике, где мы их вчера оставили: две зелёные шайбы транскраниальной ультразвуковой стимуляции, лежащие столбиком друг на друге, а рядом с ними – поцарапанный алюминиевый футляр, под приоткрытой крышкой которого в гнезде из чёрного поролона виднелся квантовый камертон.
Я смотрел на эти шайбы так же, как Нео – на красную таблетку. Я мог  снова начать беспокоиться за всё человечество, есть только растительную пищу, быть утилитаристом и отдавать двадцать штук баксов ежегодно голодающим детям.
Но к чёрту этот шум. Сегодня вечером я собираюсь повести Вики куда-нибудь и угостить филе-миньоном, а потом, когда мы вернёмся, я покажу ей, на что способен настоящий мужчина, а не какой-то там хлюпик эф-зэ. Я улыбнулся, повернулся и направился в смежную со спальней ванную, где включил душ, шум которого повис в воздухе, и…
Что за?.. 
Меня словно ударили по ушам. Я попытался обернуться, попытался увидеть, кто это был, попытался…

* * *

Чёрт, чёрт, чёрт! 
Я был на полу в Викиной ванной, лежал на спине, уставившись на потолочный светильник. По всей видимости, на мне не было ни синяков, ни ушибов; тот, кто приложил меня шайбами ТУЗа, по-видимому, после этого подхватил меня и аккуратно уложил на розовую плитку пола, а также перекрыл воду.
Предположительно я пришёл в себя сам; иначе надо мной стоял бы кто-нибудь с квантовым камертоном в руках. Сколько я пробыл в отключке? Взглянув на часы и предположив, что сейчас тот же день, – не более трёх часов.
Чтоб тебе провалиться. Будучи психопатом, я чувствовал себя таким свободным. Но вот снова запузырилась она, определяющий атрибут «быстрого», – совесть . Чёртова штука снова утверждалась, набирала силу, становилась громче и громче. Боже, о боже, что делать с оставшимися секундами свободы?
Наслаждаться  ими – в то время как ты яришься и бесишься, видя разгорающийся свет.

* * *

Я поднялся, вышел из ванной в спальню Виктории, и там, на кровати, полностью одетая и с электронной книгой в руке, лежала…
Нет, не Вики.
Кайла. Она подняла глаза, когда я вошёл.
– Что за хрень? – сказал я.
Она улыбнулась.
– Привет, Джим.
– Ты меня отключила?
– Ага. Вики сказала, что ты здесь. Я решила дать тебе шанс очнуться самостоятельно; если бы ты не пришёл в себя сейчас, я бы применила камертон. – Она закрыла обложку книги и поднялась.
– А ты… ты ведь сейчас Q2, да? – спросил я.
– Да. – Она пожала плечами. – Знакомые ощущения.
– Но тогда зачем ты меня вырубила? Какая в этом для тебя выгода – перезапустить меня как Q3?
– Я знала тебя в 2001-м, не забывай. Я знала тебя, когда ты был паралимбическим психопатом, и я знаю, что ты сделал с Менно, когда ненадолго стал квантовым. Так что для моей собственной безопасности мне лучше, чтобы ты был Q3. Но следи, куда ступаешь, дружище: я буду в ещё большей безопасности, если отключу тебя ещё раз, чтобы ты снова стал эф-зэ.
– Я буду осторожен. – Я смотрел на неё, пытаясь разглядеть, отразились ли как-то внутренние изменения на её лице. Возможно, да: голубые глаза утратили блеск; даже когда она не пялилась в одну точку, в её взгляде было что-то змеиное. – Ты знаешь, что сделала Вики, – я имею в виду, после всего?
– Что? – спросила Кайла.
– Ну, тебе это наверняка не понравится, но…
– Что? – повторила она.
– Она стёрла программу – ту, с помощью которой изменила состояние у всех людей. Она сказала, что оставить её – искушать судьбу; она не хотела, чтобы кто-то другой сделал с ней то, что она сделала со всеми. Она также стёрла все результаты исследований по квантовым состояниям сознания, до которых смогла дотянуться, в том числе твои бэкапы в облаке.
– Вот дерьмо, – сказала Кайла. Но потом улыбнулась холодной гримасой психопата. – Как хорошо: никаких причин для сожалений. Что сделано, то сделано.
– А как с тобой? – спросил я. – Твой брат хотел вернуться в состояние Q2 и, я полагаю, вернулся. Он говорил, что так ему больше нравится. А тебе? Ты хочешь остаться психопатом? – Я махнул рукой в сторону двери и гостиной за ней: – Потому что я ведь могу сделать для тебя то же, что ты сделала для меня: выбить в классическое состояние, а потом оживить как Q3. Конечно, есть риск, что ты так и не очнёшься, но…
– Что бы ты сделал на моём месте? – спросила Кайла.
Я сам поразился тому, сколько горечи было в моём ответе.
– Ты лишила меня права сделать этот выбор самому.
– Котелок, – сказала Кайла. – Семь миллиардов чайников. Чёрные.
Я отвёл взгляд.
– Но вообще, – сказала Кайла, – поживём и посмотрим. Это ведь никогда не поздно сделать, верно? Но пока нет уверенности, что на политическом фронте всё хорошо, я думаю, что предпочту остаться такой. Ну, ты понимаешь: готовой к действию.
Я посмотрел на неё и подумал о нас: два корабля, что блуждали в квантовой ночи.
– Райан теперь Q3, – сказал я.
– Нет, она проделала такой же сдвиг, что и я, и…
Я покачал головой:
– Вики тебе солгала; Райан была Q1, когда Вики тестировала её на пучке.
– Ох, – сказала Кайла. И потом, через секунду: – То есть что, за ней теперь нужен будет глаз да глаз? Ну дела.
– Ну, – ответил я, – если ты считаешь, что не сможешь за ней присматривать…
– Что? Хочешь её забрать?
– Да, – твёрдо ответил я. – Хочу.
Кайла некоторое время качала головой, потом пожала плечами:
– Да запросто, почему нет? Мне будет легче жить.
Моё сердце забилось быстрее.
– О’кей, хорошо. Можно я возьму её с собой, когда поеду обратно в Виннипег? Я хочу повидать Верджила.
– Кого? – спросила Кайла.
Ну да. Я ведь не говорил ей, как его зовут.
– Верджила, – повторил я. – Моего сына.

* * *

Тревис уже хорошо управлялся с ходунками, и поэтому однажды поздно вечером я вывез его далеко за город в прерии; он совершенно не разбирался в астрономии, и я предложил его обучить. Луна, с её Инь и Ян Океана Бурь и Моря Спокойствия, опустилась за бритвенно-ровную линию горизонта, и звёздный бульвар Млечного Пути пересёк небеса.
Я научил Тревиса с помощью Большого Ковша находить Полярную звезду, Арктур и Спику; указал на летний треугольник Альтаира, Денеба и Веги (упомянув, что именно с Веги явились веганы вроде меня) и показал пятнышко галактики Андромеды, самого далёкого объекта, видимого невооружённым глазом с расстояния два с половиной миллиона световых лет. Это означает, пояснил я, что мы смотрим в прошлое на два с половиной миллиона лет: фотоны, поглощаемые нашей сетчаткой, покинули Андромеду во времена, когда на Земле появились первые представители нашего рода Хомо.
– Ха, – отозвался он. – Как ты думаешь, там кто-нибудь есть? – Он опирался на боковую панель моей машины – ту, которую недавно заменили.
Я снова подумал о молчании звёзд, о том, суждено ли всем разумным расам загнать себя в гроб.
– Может быть, у нас сейчас появился шанс на победу в борьбе – вернее, на победу в отсутствии  борьбы.
Я не видел его лица, но услышал его фырканье.
– Думаешь, настала какая-то утилитаристская утопия? Люди есть люди, и квантовая физика с этим ничего не поделает.
– Нужно время, – ответил я, глядя на созвездие Дельфина, напоминавшее воздушного змея. – Новый урожай «быстрых» должен осознать окружающий их мир. Но ни один из обладающих совестью не сможет смотреть на страдания, нищету, несправедливость, не испытывая непреодолимого желания что-нибудь с этим сделать. У тебя совесть была, хоть и недолго; ты помнишь, каково это.
Тревис пожал плечами:
– Типа того. Я не могу испытать это чувство снова, но да, это было очень своеобразно.
– Было лучше, – твёрдо сказал я.
– Даже с сожалениями? С раскаянием?
– Даже с ними.
Пауза. Боковым зрением я заметил белый росчерк метеора – гибель частицы космической пыли.
– Знаешь, ты необычный человек, – сказал Тревис. – Даже среди Q3 ты – отклонение от нормы. Не надейся, что на Земле внезапно появилось четыре миллиарда Джимов Марчуков.
Мой взгляд опустился к горизонту; земля передо мной раскинулась, как пустая страница.
– Беспорядки прекратились, – сказал я. – Американские войска ушли из Канады, закон Макчарльза отменён. Будут и другие позитивные изменения. Дай лишь время.
– Я уже дал время. Я перескочил через два десятилетия, помнишь? Всё стало хуже, а не лучше.
– В этот раз будет иначе. – Наверху сияли летние созвездия, но мне вспомнилось выдуманное мной зимнее небо новогодней ночи двадцатилетней давности с разъярённым охотником Орионом. – Знаешь, когда я впервые впал в кому? 31 декабря 2000-го. Пропустил всё веселье. – Я тихо пропел: – «Забыть ли старую любовь и не грустить о ней? Забыть ли старую любовь и дружбу прежних дней?..»
– Но ты хотя бы застал настоящее веселье годом раньше, – сказал Тревис.
Я уже хотел было удариться в своё обычное «нулевого года не было», когда мне в голову пришла эта мысль. Что система исчисления и правда была придумана римлянами, у которых вообще не было нуля, но в нашей системе он есть, и сейчас – вот прямо сейчас – идёт настоящий нулевой год. Все эти разговоры о том, что в 2000-м или 2001 году на самом деле начинается новый век, теперь потеряли всякий смысл: сейчас  вставала заря нового тысячелетия, новой эры, когда четыре миллиарда человек – большинство человеческой расы, и это впервые за два с половиной миллиона лет – оказались вознесены из пустоты на уровень осознающего существа с совестью; подлинно наибольшее благо для наибольшего числа.
И да, их ожидали бесчисленные трудности, и они, без сомнения, не знали ещё, как жить дальше.
Но они обязательно что-нибудь придумают.

Дополнительная литература

Как говорил Дэвид Чалмерс, чьи слова (взятые из его интервью в летнем выпуске за 1988 год великолепного журнала «Философия сейчас») выбраны эпиграфом к этой книге, «возможно, это обязательное свойство любой теории сознания – чтобы она содержала по крайней мере одну безумную идею». В этой книге я выдвинул теорию, которая на первый взгляд содержит существенно больше одной безумной идеи, так что позвольте мне поделиться списком нехудожественной литературы, которая послужила мне пищей для ума. (Учтите, что нижеследующие комментарии содержат спойлеры к роману.)
Перво-наперво настоящий роман базируется на понимании того, что сознание имеет сугубо квантово-механическую природу. Эта идея происходит из двух книг сэра Роджера Пенроуза:
Пенроуз Р. Новый ум короля. О компьютерах, мышлении и законах физики  = The Emperor`s New Mind. Concerning Computers, Minds and The Laws of Physics / Перевод с англ. под общ. ред. В. О. Малышенко. – 4-е изд. – М.: УРСС, ЛКИ, 2011. – 402 с. – (Синергетика: от прошлого к будущему). – ISBN 978–5–382–01266–7.
Пенроуз Р. Тени разума: В поисках науки о сознании  = Shadows of the Mind: A Search for the Missing Science of Consciousness / Перевод с англ. А. Р. Логунова, Н. А. Зубченко. – М. – Ижевск: ИКИ, 2011. – 688 с. – 1500 экз. – ISBN 5–93972–457–4.

Первая разъясняет логику Пенроуза (которая базируется на теореме Гёделя о неполноте), стоящую за утверждением о квантово-механической природе сознания. Когда Пенроуз впервые предложил эту идею, он понятия не имел, где именно эти квантово-механические процессы могут происходить. Однако анестезиолог Стюарт Хамерофф предположил, что они происходят в гидрофобных полостях микротрубочек; Пенроуз развил эту идею во второй книге, и впоследствии они написали в соавторстве несколько статей, последняя из которых содержит хороший обзор их идей:
Hameroff, Stuart, and Roger Penrose. “Consciousness in the Universe: A Review of the ‘Orch OR’ Theory”. 
Physics of Life Reviews 11  (2014) 39–78.
Обзор текущего состояния знаний о квантовых процессах в биологических системах можно найти здесь:
McFadden, Johnjoe, and Jim Al-Khalili. Life on the Edge: The Coming Age of Quantum Biology.  New York: Crown Publishing, 2015.
Важной частью сюжета моего романа также является понятие «философский зомби», чаще всего ассоциируемое с австралийским философом Дэвидом Чалмерсом, обсуждавшим эту тему во многих местах, в частности в своих превосходных книгах:
Chalmers, David J. The Conscious Mind: In Search of a Fundamental Theory.  Oxford: Oxford University Press, 1996.
Chalmers, David J. The Character of Consciousness.  Oxford: Oxford University Press, 2010.
(Я весьма горд тем, что лично знаком со Стюартом Хамероффом и Дэвидом Чалмерсом. Стюарт и Дэвид в течение долгого времени совместно председательствовали на конференции «К науке о сознании», которая проходила каждые два года, и, когда я выступал на ней с основным докладом в 2010-м, Дэйв представлял меня аудитории.)

Хотя я уверен, что он не рассматривал это с такой стороны, но, если вы хотите эмпирических доказательств существования множества эф-зэ, бездумно следующих за авторитетами, загляните в работу Боба Алтмейера, отставного профессора психологии из (какое совпадение!) Университета Манитобы (где преподаёт мой Джим Марчук). Его книга, которая находится в свободном доступе по адресу http://home.cc.umanitoba.ca/~altemey, очень убедительна:
Altemeyer, Bob. The Authoritarians.  Winnipeg: University of Manitoba, 2006.
Её аудиоверсия с подробным введением, написанным Джоном Дином, бывшим консультантом Никсона, и дополнениями и позднейшими размышлениями Алтмейера даже лучше; её можно найти на Audible.com

Каким образом наше сложное поведение может быть результатом нашего самосознания, можно узнать здесь:
Duhigg, Charles. Power of Habit: Why We Do What We Do in Life and Business.  New York: Random House, 2012.
Gigerenzer, Gerd. Gut Feelings: The Intelligence of the Unconscious.  New York: Viking Penguin, 2007.
Hood, Bruce. The Self Illusion: How the Social Brain Creates Identity.  Oxford: Oxford University Press, 2012.
Koch, Christof. Consciousness: Confessions of a Romantic Reductionist.  Cambridge: The MIT Press, 2012.
Lieberman, Matthew D. Social: Why Our Brains Are Wired to Connect.  New York: Crown, 2013.
Miller, Peter. The Smart Swarm: How Understanding Flocks, Schools, and Colonies Can Make Us Better at Communicating, Decision Making, and Getting Things Done. New York: Avery, 2010. 
Morse, Eric Robert. Psychonomics: How Modern Science Aims to Conquer the Mind and How the Mind Prevails. Austin: Code Publishing, 2014. 
Pagel, Mark. Wired for Culture: Origins of the Human Social Mind. New York: W. W. Norton &amp; Company, 2012. 
Pentland, Alex. Social Physics: How Good Ideas Spread.  New York: Penguin, 2014.
Smart, Andrew. Autopilot: The Art and Science of Doing Nothing. New York: OR Books, 2013. 
Surowiecki, James. The Wisdom of Crowds.  New York: Anchor Books, 2005.
Wilson, Edward O. The Social Conquest of Earth.  New York: Liveright, 2012.

Я упоминал зеркальные нейроны как один из механизмов в поддержку понятия о бездумном поведении. Хорошее введение в тему от их первооткрывателя можно отыскать здесь:
Iacoboni, Marco. Mirroring People: The Science of Empathy and How We Connect with Others.  New York: Farrar, Straus and Giroux, 2008.

Противоположные взгляды излагаются в:
Hickok, Gregory. The Myth of Mirror Neurons.  New York: W. W. Norton &amp; Company, 2014.

В отличие от «Зомбиленда» мысленных экспериментов Чалмерса, в котором не существует подлинного сознания, я постулирую модель трёх состояний, каждое из которых демонстрирует всё более сложное сознание у всё меньшего количества людей. Так, бок о бок с моими эф-зэ существуют легионы психопатов – а о них написана масса литературы. Основополагающими работами можно считать:
Cleckley, Hervey. The Mask of Sanity: An Attempt to Clarify Some Issues About the So-Called Psychopathic Personality.  Various publishers; five editions from 1941 to 1984.
Hare, Robert D. Without Conscience: The Disturbing World of the Psychopaths Among Us.  New York: Atria, 1993.

Один из последних аспирантов Хейра написал интереснейшую (и самую современную) книгу, из которой я почерпнул идею о том, что повреждение паралимбической системы может быть коррелятом психопатии:
Киль К. Психопаты. Достоверный рассказ о людях без жалости, без совести, без раскаяния  = Kiehl, Kent. The Psychopath Whisperer: The Science of Those Without Conscience.  / М. – Центрполиграф, 2017.

Тем временем Джон Ронсон в деталях рассматривает знаменитую работу Хейра «Psychopathy Checklist – Revised»  в своей популярной книге:
Ronson, Jon. The Psychopath Test: A Journey Through the Madness Industry.  New York: Riverhead, 2011.

Как я дал понять в своей книге, психопатия вовсе не обязательно ведёт к убийственному кровавому безумию. Хейр и его соавтор задокументировали наличие психопатов в производственной обстановке в своей работе:
Babiak, Paul, and Robert D. Hare. Snakes in Suits: When Psychopaths Go to Work.  New York: Harper Business, 2006.

Также на тему скрытых психопатов («социопат», как я объясняю в своей книге, – это, в сущности, синонимичный термин):
Stout, Martha. The Sociopath Next Door.  New York: Broadway Books, 2005.

А Кевин Даттон, с которым я консультировался при написании этого романа, утверждает, что психопатические черты могут быть даже полезны:
Dutton, Kevin. The Wisdom of Psychopaths: What Saints, Spies, and Serial Killers Can Teach Us About Success.  New York: Farrar, Straus and Giroux, 2012.

Когда я уже с головой погрузился в создание романа, Джеймс Фэллон опубликовал книгу о реальном открытии, перекликающемся с теми, с которыми имеет дело мой персонаж Джим Марчук:
Fallon, James. The Psychopath Inside: A Neuroscientist’s Personal Journey into the Dark Side of the Brain.  New York: Current, 2013.

А также книга о взаимоотношениях мужчин-психопатов и обычных женщин:
Brown, Sandra L. Women Who Love Psychopaths: Inside the Relationships of Inevitable Harm with Psychopaths, Sociopaths, and Narcissists.  Minneapolis: Book Printing Revolution, 2009.

Менно Уоркентин в романе занимается экспериментальной психологией. Я часто говорил, что научная фантастика – это лаборатория для мысленных экспериментов над людьми в обстоятельствах, которые было бы непрактично либо неэтично воспроизводить в реальной жизни, однако во времена до получения обязательного информированного согласия устраивались такие представления, что мой вымышленный проект «Ясность» меркнет по сравнению с ними.
Самый знаменитый из них всех – и, как я утверждаю в романе, ясно свидетельствующий о наличии в нашей среде философских зомби, – электрошоковый эксперимент Милгрэма 1961 года с подчинением авторитету. Сам Милгрэм описывает его здесь:
Милгрэм, Стэнли. Подчинение авторитету. Научный взгляд на власть и мораль = Milgram, Stanley. Obedience to Authority: An Experimental View  / Пер. с англ. Глеба Ястребова под ред. Розы Пискотиной. М.: Альпина нон-фикшн, 2016, ISBN 978–5–91671–503–3.
А его жизнь и работа исследуются здесь:
Blass, Thomas. The Man Who Shocked the World: The Life and Legacy of Stanley Milgram.  New York: Basic Books, 2004.

Со взглядами, в большей части оппонирующими выводам Милгрэма, можно ознакомиться здесь:
Perry, Gina. Behind the Shock Machine: The Untold Story of the Notorious Milgram Psychology Experiments.  New York: The New Press, 2013.

Кроме того, в 1971 году был Стэнфордский тюремный эксперимент Филипа Зимбардо:
Zimbardo, Philip. The Lucifer Effect: Understanding 
How Good People Turn Evil.  New York: Random House, 2007.
На Милгрэма оказал большое влияние анализ судебного процесса над одним из нацистских военных преступников, который, согласно представленной в романе таксономии, почти наверняка являлся Q1:
Arendt, Hannah. Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil.  New York: Viking, 1963.

Две более современные книги о том, как Q2 могут влиять на массы Q1 (вторая содержит обширные цитаты Боба Алтмейера):
Rees, Laurence. Hitler’s Charisma: Leading Millions into the Abyss.  New York: Pantheon, 2013.
Dean, John W. Conservatives Without Conscience.  New York: Viking, 2006.

Меня часто называют писателем-оптимистом, чьё видение будущего граничит с утопией. Мне нравится думать, что причина этого – не простая наивность и этот роман – попытка рассмотреть феномен человеческого зла, темы, замечательно глубоко исследованной в книге:
Baumeister, Roy F. Evil: Inside Human Violence and Cruelty.  New York: W. H. Freeman &amp; Company, 1996.

Несколько более поздних работ с уклоном в неврологию:
Baron-Cohen, Simon. The Science of Evil: On Empathy and the Origins of Cruelty.  New York: Basic Books, 2011.
Bloom, Paul. Just Babies: The Origins of Good and Evil.  New York: Crown, 2013.

Мой персонаж Джим Марчук – философ-утилитарист. Питер Сингер – наиболее известный из ныне живущих утилитаристов. Его классический труд:
Singer, Peter. Practical Ethics, Third Edition.  Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

Хороший обзор его взглядов (включая известные своей противоречивостью взгляды на аборты, инфантицид и эвтаназию, некоторые из которых озвучивает Джим Марчук в моём романе) можно найти здесь:
Singer, Peter. Writings on an Ethical Life.  New York: HarperCollins, 2000.

Об упоминаемых Джимом Марчуком обязательствах утилитаристов оказывать поддержку благотворительным обществам, помогающим странам третьего мира, можно почитать здесь:
Singer, Peter. The Life You Can Save: Acting Now to End World Poverty.  New York: Random House, 2009.

А это знаменитая книга Сингера, с которой началось всемирное движение за права животных:
Singer, Peter. Animal Liberation: A New Ethics for Our Treatment of Animals.  New York: HarperCollins, 1975.

Гарвардский профессор Джошуа Грин исследует разобщённость современных обществ сквозь призму утилитаризма в этой превосходной книге, которая также содержит обширное обсуждение «проблемы вагонетки»:
Greene, Joshua. Moral Tribes: Emotion, Reason, and the Gap Between Us and Them.  New York: Penguin Press, 2013.

Значительная часть моего романа посвящена этике и свободе воли (у тех, у кого они имеются). Полезные книги на эту тему:
Cathcart, Thomas. The Trolley Problem: Or Would You Throw the Fat Guy Off the Bridge?  New York: Workman Publishing Company, 2013.
Churchland, Patricia S. Brain Trust: What Neuroscience Tells Us About Morality.  Princeton: Princeton University Press, 2011.
Gazzaniga, Michael. Who’s in Charge? Free Will and the Science of the Brain.  New York: Ecco, 2011.
Harris, Sam. Free Will.  New York: Free Press, 2012.

Важным элементом сюжета является конфабуляция – или, как лаконично выразился один из персонажей, «придумывание фигни». Фактически, многое из того, во что мы верим, – лишь истории, которые мы рассказываем сами себе. Это определяющая черта нашего вида, и она исследуется в следующих работах:
Gottschall, Jonathan. The Storytelling Animal: How Stories Make Us Human.  New York: Mariner Books, 2012.
Niles, John D. Homo Narrans: The Poetics and Anthropology of Oral Literature.  Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999.

А также в этой, возможно служащей примером номинативного детерминизма автора:
Storey, Robert. Mimesis and the Human Animal: On the Biogenetic Foundations of Literary Representation.  Evanston, IL: Northwestern University Press, 1996.

Наконец, если вам понравился этот роман, то вам также могут понравиться другие мои романы, в которых рассматривается природа сознания: «Смертельный эксперимент», «Вспомни, что будет», «Мнемоскан», «Триггеры», а также трилогия «WWW»: «Wake», «Watch» и «Wonder».

Благодарности

Синхротрон, «Канадский Источник Света», Университет Манитобы и Канадский музей прав человека существуют на самом деле. Однако помимо образов нескольких реально существующих общественных деятелей, использованных в сатирических целях, все персонажи этого романа являются плодом моего воображения. Я не собирался делать их похожими на реальных людей, занимающих или занимавших какие-либо посты в этих организациях.
Реальные общественные деятели, появляющиеся в романе, – это канадский политик Нахид Ненши (по состоянию на начало 2017 года – мэр Калгари) и Джастин Трюдо (премьер-министр Канады), а также президент России Владимир Путин. Принимая во внимание, что квантовая физика – существенный элемент сюжета этого романа, если им не нравится то, как они в нём изображены, они могут быть уверены, что в другой квантовой реальности их судьба могла сложиться иначе.
Хотя мои вымышленные персонажи упоминают о своей совместной работе со многими реально существующими учёными, такими как Дэвид Дж. Чалмерс, исследователь природы сознания Стюарт Хамерофф и его соавтор физик Роджер Пенроуз, физиологи Боб Алтмейер, Анджела Брук, Роберт Д. Хейр, Кент Киль, Филип Зимбардо и покойный Стэнли Милгрэм, экстраполяции их результатов и иногда найденные в них противоречия, о которых говорят мои персонажи, также всецело плод моего воображения.

Я благодарен Дэвиду Дж. Чалмерсу,  доктору философии, директору Центра изучения сознания Австралийского Национального университета; Кевину Даттону , доктору философии, автору книги «Мудрость психопата»; Джону Гриббину , доктору философии, автору книги «В поисках кота Шрёдингера»; и Стюарту Р. Хамероффу , доктору медицины, директору Центра исследований сознания в Университете Аризоны в Тусоне.
Спасибо Джеффри Катлеру,  доктору философии, Лизе Ван Лун,  доктору философии, и М. Адаму Уэббу,  доктору философии, из «Канадского Источника Света», канадского национального синхротрона в Саскатуне; и Мэтью Далзеллу,  в прошлом работавшему там. Также спасибо Джереми Мэрону,  доктору философии, исследователю-куратору Канадского Музея прав человека.
Спасибо клиническим физиологам Кристоферу Фризену,  доктору философии, Дэвиду Нуссбауму,  доктору философии, Джил Сквайрс,  доктору философии, и Ромео Вителли,  доктору философии; клиническому психиатру Норманну Хоффману,  доктору медицины, и неврологу Айзеку Шпинделю,  доктору медицины.
Тысяча благодарностей за плодотворное общение и великолепную обратную связь  Алише Суийет, Элизабет Кано, Нику Дикарио, Вэнсу Джерардису, Уолтеру Ханту, Джеймсу Керуину, Кристин Моррел, Шерри Питерс, Дж. В. Реншоу, Дону Томпсону и Мэтту Уитби.
Также спасибо моим замечательным бетаридерам:  Робу Эйнли, Тэду Блини, преп.  Джеймсу Кристи, Дэвиду Ливингстону Клинку, Шайле Элизабет, Дэну Фальку, Пэдди Форду, Марселю Ганье, Белль Ярневски, Хербу Каудереру, Ребекке Ловатт, Кайле Нильсен, Вирджинии О’Дин, Линн Сарджент, Хэйдену Тренхольму и Салли Томашевич. За прочую помощь я благодарен  Полу Бишопу, Дэну Бруку, Джону Дамсу, Фингерсу Делорусу, Мэтью Понсетту и Джейми Тодду Рубину. Спасибо также литературному редактору  Роберту Л. Швагеру, доктору философии. 
Как всегда, огромная благодарность обладателю премии «Аврора» поэтессе Каролин Клинк,  помогавшей мне множеством способов; Адриенн Керр  из издательства «Викинг» издательской группы «Пенгуин Рэндом Хауз – Канада» в Торонто; Хелен Смит,  также из «Пенгуин Рэндом Хауз – Канада»; и Джессике Уэйд  из издательства «Эйс» группы «Пенгуин Рэндом Хауз – США» в Нью-Йорке (а также Джинджер Бьюкенен,  оформившей приобретение этой книги издательством «Эйс» перед уходом на пенсию). И конечно же, я благодарен своим агентам: покойному Ральфу Вичинанце,  который вёл переговоры по контракту на эту книгу, и Крису Лоттсу,  готовившему её к публикации.
И наконец, огромная благодарность моим терпеливым читателям. Я публиковал в среднем по роману в год в течение двадцати последних лет, но болезнь и смерть от рака лёгких моего младшего брата, лауреата премии «Эмми» продюсера Алана Сойера,  заставили меня сделать перерыв. Прошло три года с момента выхода моего предыдущего романа, «Блюз Красной планеты»; я надеюсь, вы нашли новый роман достойным такого долгого ожидания.

Об авторе

Роберт Сойер выступил на конференции «На пути к науке о сознании» в Тусоне с основным докладом в 2010-м, а также в 2016 году. Читает лекции по «Науке о сознании» на «Гуглплекс» в Центре когнитивной неврологии в Университете Пенсильвании и «TEDxManitoba», опубликовал работы в двух самых известных научных журналах: «Наука» (гостевая редакция) и «Природа» (рассказ).
Сойер один из восьми писателей, получивших все три мировые награды за лучший научно-фантастический роман: «Хьюго» (в 2003 году за роман «Гоминиды»), «Небьюлу» (в 1996 году за роман «Смертельный эксперимент») и «Мемориальную премию Джона В. Кэмпбелла» (в 2006 году за «Мнемоскан»). По данным журнала «Локус» о премиях в жанре научной фантастики, он получил больше наград за свои романы, чем кто-либо другой, будь то научная фантастика или фэнтези. В 2013 году Сойер стал первым писателем за тридцать лет и самым молодым автором в принципе, который получил премию «Аврора» за пожизненные достижения от Канадской ассоциации научной фантастики и фэнтези.
Имеет докторскую степень, работает в Виннипегском Университете и Университете Лаурентиан. В 2009 году стал первым в истории писателем-резидентом, который работал на «Канадском Источнике Света» и канадском национальном синхротроне, на позиции, созданной специально для него. Сойер также выступил в качестве сценариста к сериалу «Вспомни, что будет» производства «Эй-Би-Си-Ти-Ви», в основу которого лег его одноименный роман.
Проживает в Миссиссоге, Онтарио.
Его веб-сайт и блог можно найти по адресу sfwriter.com
Также он есть в «Твиттере» и на «Фейсбуке» как RobertJSawyer